Дина знала: есть люди, не любящие ее мужа. Он ей сам рассказывал. Не любят потому, что честен, прям, принципиален, нетерпим к человеческим слабостям. Но в этих краях он не бывал, в деревне вообще никогда не работал. Где он мог встречать этого колхозного механика?.. Красивая... Что он понимает в женской красоте?.. Но все-таки Дина подошла к овальному зеркалу. Очень точное, в резной раме красного дерева, это зеркало особенно бросалось в глаза в скромной обстановке дома Седых. Может быть, оно попало сюда в те времена, когда громили усадьбы помещиков? Хотя Онич говорит, что помещиков тут не было... Красивая... Ничего особенного. Бледное, худощавое лицо, шапка волнистых прядей того самого каштанового цвета, который в школе доставлял столько неприятностей. Ребята звали рыжей. Нос вздернут так, что видны ноздри. Вот глаза... Глаза действительно при любом, самом плохом настроении радовали Дину. Узкие, серые, даже зеленоватые, по-восточному чуть-чуть раскосые, они, как ей казалось, придавали лицу многозначительную таинственность... Красивая... Да, нет, конечно... Но вот и этот потомок декабристов... "А может быть, премудрый Иннокентий Савватеич прав: действительно, в чужую жену черт ложку меда кладет... Особенно в ту, муж которой далеко и по горло занят делами?.. Фу, о какой чепухе я думаю!.." Но случайно подслушанный разговор не выходил из головы. Вспоминать о нем было и досадно, и грустно, и почему-то тревожно.
Резкий звонок телефона спугнул эти мысли. В трубке зазвучал сочный голос Юрия Пшеничного:
- ...Вы сегодня переезжаете, Дина Васильевна. Вячеслав Ананьевич ведет сейчас важное совещание и попросил меня известить вас, что выслана машина. Вы знаете, Дина Васильевна, ваш коттедж... - Юрий хотел добавить что-то, наверное, приятное, но на полуфразе его прервали.
Дина не стала ждать возобновления разговора. Она бросилась в светелку и принялась бросать в чемоданы свои платья. Даже самые любимые она совала комом и при этом, сама того не замечая, громко напевала песенку, которая так надоела ей на пароходе:
...Едем мы, друзья,
В дальние края.
Станем новоселами и ты и я.
7
Чемоданы были упакованы, вынесены в сени. Семья Седых вернулась на обед, и все сидели уже за столом, когда стекла в окне, вздрогнув, зазвенели и у крыльца медленно остановилась машина. Это был не голенастый вездеход "козел", на котором намедни приезжал Вячеслав Ананьевич, а черный лимузин Литвинова, весь обрызганный глинистой грязью. Из машины выкатился и проворно покатился к крыльцу уже известный Дине Петрович. Кожаная куртка, перчатки с крагами и даже круглая, румяная физиономия - все было в той же красноватой глине. Он был явно смущен и, вероятно, поэтому старался держаться развязнее.
- Мир-та дому-та сему, - заявил он, пародируя здешнюю манеру добавлять в речь частицу "та". - Прошу прощенья, - обратился он к Дине. - Терпел бедствия в этой проклятой глине. Вячеслав Ананьевич было "козла" снарядил, а Федор Григорьевич велел "козла" поменять на "зимушку", вот и припухал на здешних колдобинах, чтоб вашего председателя исполкома на том свете черти по такому сибирскому асфальту катали.
Между тем Глафира поставила перед Петровичем миску, до краев наполненную густо дымившейся ухой, положила деревянную ложку.
- Вот-та кто понимает мою душу! - восхищенно воскликнул гость и, бросив ложкой в рот обжигающую похлебку, изобразил на своей физиономии высшее блаженство. Но тут же осклабился: - Понимает-та, да не совсем-та. Чевой-то вроде маленько не хватает.
Глафира разжала плотно сомкнутые губы, казалось вовсе не умевшие улыбаться:
- Не один поедешь, балаболка...
Петрович покорно вздохнул:
- Точно. - Проворно действуя ложкой, он ухитрялся болтать. - Мы с Федором Григорьевичем разную уху кушали: и днепровскую... и бугскую... и дунайскую - там ее чорбой зовут... И на этой самой Шпрее, черт бы ее побрал, какой-то там киндерзуппе из костлявых ершей варили... На Волге тоже хороша уха!.. Но вот здешняя, сибирская, в исполнении заслуженного мастера печки Глафиры Потаповны - мой готт! - И он, молитвенно сложив руки, поднял к небу плутовские глаза. - Сила!
Поднимаясь из-за стола, он галантно произнес: "Данке шён". А открывая перед Диной дверцу - свое неизменное: "Битте дритте". Болтал он без умолку и, болтая, все время косил глаза на сидевшую рядом с ним женщину. Казалось Дине: он всех и все знает. Но когда она попробовала осторожно порасспросить ею об управленческих делах, о сослуживцах мужа, о том, как встречен был приезд Вячеслава Ананьевича, ей было отвечено: "Откуда мне знать? Наше дело - баранку крутить да пищу есть".
Баранку он "крутил" мастерски. Руки в кожаных перчатках будто бы совсем небрежно лежали на ней, а тяжелая машина на большой скорости, не притормаживая, проносилась по невероятной дороге, по узенькой обочине бежала высоко над рекой, затормаживала у самого ограничительного бревна парома, бесстрашно проходила "впритир" к борту гигантского самосвала. Москвичка, привыкшая к ровному асфальту столичных проспектов, к бетонной прямизне пригородных шоссе, быстро убедилась, что этот смешной увалень, должно быть однажды и навсегда взваливший на себя обязанности всеобщего увеселителя, - редкий мастер своего дела... "Санчо Панса? - раздумывала Дина, стремясь по своему обыкновению измерить заинтересовавшего ее человека литературной меркой. - Санчо Панса... Нет. Швейк? Тоже нет. Но есть в нем что-то и от того и от другого. А в целом это третье - своеобразное и любопытное".
- Вы женаты, Петрович?
- Нет.
- Почему же?
- По переписи у нас, Дина Васильевна, женщин на двадцать миллионов больше, чем мужчин. Надо же о них заботиться! Это ведь тоже большой важности задача.
- Так и не были женаты?
- Может быть, и был, не помню уже...
- А дом у вас где-нибудь есть?
- Дом есть, как не быть дому. Я его, как улитка, весь на себе ношу. В войну по фронтам таскал, а после войны - по стройкам. Где моя лайба стоит, тут и дом... Хорошо, между прочим. - И вдруг, обернувшись, сказал: - Я ведь хочу до ста лет дожить.
"Н-да, орешек! Болтает, болтает - и ничего из него не вытянешь. Хитрущий!.. А ведь наверняка все ему известно".
- Федора Григорьевича давно возите?
- Порядочно. Во многих местах мы с ним "шрамчики" на глобус нанесли. "Шрамчики" - это его словечко... Любит Старик эти "шрамчики" на глобус наносить.
- А что он за человек? - спросила Дина и тут же, зная психологию шоферов-персоналыциков, внутренне усмехнулась, предугадывая, какие услышит слова, рассчитанные на передачу начальству.
- Старик-то? Обыкновенный человек... На двух ногах.
"Нет, Василиса, сравнения твои чисто внешние, - решила Дина, вспоминая, что девушка определила Петровича как смешного прожорливого зверька. - Нет, милая, не так он прост". Машина шла по дороге, по-видимому совсем недавно прорубленной через лес. От зеленоватых солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву, рябило в глазах. Острые локти корней толкали колеса. Чтобы не прикусить язык, Дина плотно сжала зубы. "Ошиблась, Василек, и во мне ошиблась, какая я кошечка?.. А вот интересно было бы узнать, как она определила бы этого механика, этого Дюжева, что ли".
- Петрович, вы не скажете, что такое антифриз?
- Антифриз? - Петрович с удивлением оглянулся. - Жидкость такая. Для охлаждения в радиаторы здесь в стужу заливаем, не замерзает. А на что вам?
- Да так, почему-то вспомнилось.
Лес оборвался внезапно. Машина будто вырвалась из тоннеля, солнце, уже клонившееся к закату, брызнуло прямо в глаза, заставив зажмуриться. А когда Дина подняла веки, машина уже бежала будто бы по линейке - так пряма была профилированная грейдерная дорога, рассекавшая поле, и поле это было ровно острижено комбайнами. На горизонте, будто два жука, ползали тракторы, превращая золото пожни в черный бархат пашни. Доносился ровный стрекот. Впереди, возле дороги, у самой обочины, стоял третий трактор с плугами. Рядом мотоцикл, и возле него человек, рассматривавший какую-то металлическую штуку. Услышав шум приближающейся машины, человек оглянулся, и Дина почувствовала, как встревоженно ворохнулось сердце: это был тот самый бородач, о котором она только что думала.
Машина остановилась. Высунув в дверцу круглую свою физиономию, Петрович жалостно просил:
- Пал Васильевич, плесните бензинчику! К вам, в "Пахарь", пробирался, знаете, дорога какая, все пожег, с пустым баком, на одном самолюбии тяну!
Бородач неторопливо положил деталь, чистыми концами вытер руки. Рассмотрев в машине пассажирку, он, как показалось Дине, нахмурился, но поклонился. Потом сунул голову в дверцу и, взглянув на приборы, спокойно сказал, будто скомандовал:
- Поезжай.
- Кощей бессмертный! - проворчал Петрович, трогая машину, но в тоне звучало больше смущения, чем досады.
- Кто такой? - Дина старалась произнести этот вопрос как можно равнодушнее.
- А, один здешний аборигенец! Первый на весь район жмот! Пьянь страшная! И не то чтобы пил как люди: вечером домой в полужидком состоянии воротится, а назавтра выспится - и что твой огурчик малосольный. Этот как закурит, так на неделю: ружье на плечо - и в тайгу. Седых ему задним числом командировки выписывает, покрывает. Фронтовые дружки они, что ли?
- С семьей у него что-то плохое случилось?
- Какая у него семья! Холостякует. И дома у него нет, живет тут у одной старушонки, стряпает она ему, стирает...
- Типичный сибиряк, правда?