- Давайте!
Сначала запели неуверенно и немного вразброд сибирскую бродяжью: "Славное море, священный Байкал". Песня вырвалась пока еще робко и как бы ощупью. Но Никон во-время развернул гармонь и дал тон. И за ним запели другие согласно и ладно. Заглушая рокот и взрывы машины, песня налилась силой и поплыла широко и неукротимо над тихими полями, над белеющей дорогой, над ярким лучом автомобильных фар.
Потом, за сибирской, полились другие песни. Зазвенела комсомольская. Заволновалась радость в песнях. И радость эта чем дальше, тем росла и крепла.
Так с громкой песней въехали они в поселок и понесли по затихшим и успокаивающимся улицам неугомонную свою бодрость, свою молодость, свою хорошую радость.
33
После этого воскресника у Никона установились новые отношения с товарищами по работе. В забое, несмотря на то, что никто оттуда не был в колхозе, заговорили о поездке Никона и об его участии в работе.
- Весело, сказывают, на воскреснике было? - спросил забойщик у парня.
- Весело! - тряхнул головой Никон.
- С гармошкой ездил? Играл там?
- Играл.
- А работали другие? - насмешливо вставил коногон.
Никон вспыхнул. Но не успел он резко и обидчиво ответить коногону, как забойщик внушительно оборвал насмешника:
- Он тоже работал... А окромя, ты думаешь, он гармошкой-то зря там орудовал? С пользой!
- Под музыку работать вольготней и неприметней, - согласились остальные. Коногон сконфуженно поправился:
- Я ведь так это, не по злу!
- То-то, что не по злу!
- В другой раз давайте, товарищи, и мы в подшефный подадимся! - предложил забойщик. - Работа там найдется. Вот скоро уборочная подойдет, каждая пара рук дороже золота!
- Записываться надо, что наша очередь подошла.
- Запишемся.
Забойщик, ловко откалывая глыбу сверкающего угля, приостановился и посмотрел на Никона:
- И ты, Старухин, непременно с нами. Завернем под музыку, чтоб на большой!..
- Я с удовольствием, - согласился Никон.
Еще лучше себя почувствовал и совсем высоко поднял голову Никон в тот день, когда Зонов при всех обратился к нему в раскомандировочной с неожиданной вестью:
- Подшефные колхозники письмо благодарственное, Старухин, нам прислали, про тебя там строчка подходящая есть...
- Какая? - встрепенулся Никон.
- Обижаются... - лукаво прищурился Зонов.
- За что?
- Да пишут, мало гармонист нас потешал, приезжайте еще. На уборочную зовут и непременно, чтоб с музыкой, с тобой, значит!
Вспыхнув от удовольствия, Никон опустил глаза и неуверенно протянул:
- Я, может, на уборочной с гармонью мешать стану...
- Ну, с толком если, так, наоборот. Когда и поиграешь, а когда и в работу впряжешься... С толком надо!..
После этого сообщения Никон долго ходил гордый и самодовольный. Он опять воспрял духом, как когда-то на Владимировских копях, где кой-кто из ребят баловали его кличкой артиста и раздували в нем самомнение и преувеличенную гордость. Засыпая после рабочего дня, он строил всякие планы, в которых работа, шахты, уголь и шахтеры отодвигались куда-то в туманную даль, а вместо них появлялось что-то новое, неопределенное и неясное, но приятное ему, Никону, возносящее его высоко над многими людьми и делавшее его каким-то героем.
Эти гордые мечты кружили Никону голову. Но порою их пронизывало досадное и ненужное воспоминание о Баеве, и становилось тоскливо и холодно.
Баев поправлялся. Рана, которую нанес ему железным болтом Покойник, в конце концов оказалась несерьезной. Удар оглушил шахтера, череп в одном месте был пробит, но сильный и выносливый Баев быстро справился с потерей крови и потрясением и, придя в сознание, начал стремительно и жадно итти на поправку.
- Ну и натура! - восторгался врач. - Прямо против всякой медицины прет!
Против всякой медицины попер Баев и с нетерпением дожидался выписки из больницы. О Покойнике он говорил без всякой горечи и только удивлялся:
- С чего это он меня шарахнул? Вот оказия!.. Никогда он горячим не был. Все вроде с прохладцей. С чего же это он?.. Неужели водка его одолела?
Баеву напомнили, как он выступал на собрании и срамил дядю. Но шахтер мотал головой:
- Не-ет! Его этаким прошибить нельзя было! Он внимания никогда не обращал на разговоры. Кожа у него толстая. Не проткнешь словесным шилом!
- Может, кто научил его. Пьяного уговорили, вот он и сотворил...
- А кому надо было уговаривать? Для какой надобности?
- Кто их знает? Кого-нибудь ты, Баев, этак же поддел, а тот и сомусти родного дядю твоего.
- Не может быть! - не соглашался Баев. - Никак этого не может быть!
- Все может быть! - настаивали собеседники Баева. - Вот полеживаешь же ты теперь с починенной головой! Скажи спасибо, что на-совсем не укокали!
- Ничего не понимаю! - недоумевал Баев. Прекращал спор и задумывался.
И однажды кто-то произнес имя Никона.
34
Покойник сидел под арестом и тосковал.
На первом допросе, когда его спросили, за что он поранил своего племянника, он уныло и растерянно ответил:
- Ничего не помню... тово, пьян был... Вино, оно... тово...
- Ничего не помнишь, а фунтовым болтом метко целился в голову: чуть на месте не уложил Баева. Как же это так?
- Не помню...
Но на руднике помнили недавние похождения Огурцова и других хулиганов, помнили, что хулиганство было направлено только против ударников и комсомольцев и что и Огурцов вместе с другими дебоширами тоже ссылались на то, что были пьяны и, значит, невиноваты, - и поэтому за спиною Покойника искали настоящих виновников. Следователь знал, что Баев выступал на собрании и разносил лодырей и прогульщиков, разносил тех, кто срывает планы и мешает работать. Знал он также и о том, что Баев не пощадил и своего дядю. И, значит, была видимая причина гнева Покойника, толкнувшая его на нападение на племянника.
Следователь приставал к Покойнику:
- Что же тебя побудило нанести удар Баеву? Какая причина? Обидел он тебя, или ссора у вас была какая-нибудь?
- Ничего не было, тово... Выпивши я...
- Это не ответ. Ты и раньше, мне известно, пил. Но никогда же не бросался на людей.
- В голову, тово... ударило.
От Покойника так ничего и нельзя было добиться.
Но Степанида, встревоженная арестом Покойника, бегала по соседям и жаловалась и скулила. Она недоумевала, за что же мужика в тюрьме держат и почему кругом поговаривают, что его еще станут строго судить.
- Не сдюжил мужик, без памяти был. Неужто за это судить! Да Сергуша его за обиду-то простит! Непременно простит!
- Не станет суд Сергея-то слушать. Тут дело не личное...
Степанида вздыхала, охала и всплескивала горестно толстыми руками.
А с некоторых пор она задумалась. И как-то сначала робко, а потом уверенней затвердила:
- Научили это его... Подговорили!
- Кто же такие?
- Мало ли лихих людей... Может, супротивник какой Сергуши... Завистник. Может, вот Никон этот, Старухин, гармонист...
Имя Никона было Степанидой произнесено. И скоро оно докатилось до Зонова и до Баева. Зонов возмутился. Несмотря на все невероятие этого подозрения, Зонову показалось, что Никон мог выкинуть такую гадость. Он помнил ревнивые разговоры Никона о Баеве, помнил, что парень был уязвлен и пришиблен появлением лучшего, чем он сам, гармониста. И он почти поверил словам Степаниды.
Чтобы лучше удостовериться, он разыскал женщину и без всяких обиняков потребовал у нее:
- Рассказывай, как Старухин подбивал мужика на драку.
- Да мне что рассказывать-то! - обеспокоилась Степанида, увиливая от прямого ответа. - Наговаривал, видать, парнишка... вот так оно и было.
- Нет, ты толком говори! Как он, Старухин, наговаривал, когда?
Степанида смутилась. Про Никона она сболтнула зря, наобум. А теперь вот выходит такое дело! Она напрягла всю свою изворотливость и вдруг обрадовалась. Она вспомнила тот вечер, когда шли они с Покойником с собрания злые и посрамленные, и когда встретил их Никон и стал разговаривать. Она по своему вспомнила слова парня и уцепилась за них.
- Да вот, товарищ, - захлебнулась она. - Вот, миленький, как это дело было! После собрания того проклятущего шли мы с Сергей Нилычем, а парень, Никон-то, подошел и зачал уговаривать. Вот, мол, родной племянник, а не посовестился кровного дядю всенародно всяко страмить! Разве это, говорит, мыслимо так? Да за это проучить надо! За это, говорит, прямо голову оторвать следует!.. Сергей Нилыч говорит: не твое, мол, дело. А у самого, видать, думка запала. Ну, трезвый-то он сдерживался, а как выпил лишнее, в голову ему и ударили слова парня...
Зонов пристально посмотрел на Степаниду. Толстая, дряблая она была неприятной и жалкой. Ее глаза прятались от его взгляда, бурый румянец покрывал ее трясущиеся щеки.
- "Врет?" - подумал Зонов. - "А, может быть, и кой-какую правду говорит..."
- Врешь! - сказал он сердито. - Не-зачем было Старухину подстрекать твоего Сергея Нилыча!
- Да как же не-зачем!? - уверенней ухмыльнулась Степанида и посмотрела на шахтера хитро и даже вызывающе. - Дак ведь Сергуша ему, Никону, поперек горла встал! Такой ладный, гармонист распрекрасный, парню до него не дотянуться! Рядом поставить, так Сергуша орел, а тот куренок общипанный...
- "Похоже на правду!" - промелькнуло в голове Зонова.