Телок остановился, оглянулся на него, севшего, словно недовольный, что игра кончена. Потянул туповатую морду к виднеющемуся стаду, повынюхивал воздух, будто раздумывая, как поступить, и легкой трусцой направился вниз, к воде.
"Ну, слава богу", - подумал Колька и пошел вслед за ним, дурачком. Кинул рядом со стариком сумку с телогрейкой, мигом растелешился до трусов. Дед Иван с усмешкой наблюдал за ним, а потом сказал:
- Што, не запередил?.. Черта ль его запередишь, когда он своей головой не думаеть. Верно сделал, что обождал, одуматься дал. А и упрел ты с ним.. У родничка перекусим?
- А щербу?
- Щерба, брат ты мой, сама собой, это не еда - удовольствие. Рабочему человеку она - ништо… Так у родничка?
- Ага, - кивнул головой Колька. - Я только искупнусь сейчас, ты подожди.
Он нырнул, перемахнул омуток, разом смыв пот и усталость. Берег был крутой, матерый, и он, став на подводную осыпь и сосредоточенно сопя, начал ощупывать под водой его скользкую жирную глину, искать рачьи норы. Ага, вот одна, глубокая. Он обломал ее края, расширяя, кусочки глины неслышно выскальзывали из руки и скатывались плавно к ногам; сунул туда руку, нащупывая что-то острое. Рак больно уцепил его за палец, но Колька привычно, не обращая на это внимания, захватил крупное тулово и жестко, не церемонясь, потащил его наружу. Ему повезло сразу, рак оказался с "кашкой" - крупнозерной икрой под шепталом. Он зажал ему клешни, чтобы тот не цапался, выел, выбрал всю икру до зернышка и, размахнувшись, пульнул рака на середину реки - плыви, попутешествуй, сидень… Опять нырнул, схватился на дне за большой дернистый кусок осыпи, попытался раскачать, оторвать его ради забавы, но не справился и выскочил на воздух, пуча глаза, дурачась. Ладно, успею накупаться, сказал он себе, надо еще поесть да порыбачить. А потом костер заведем, щербу, и дед охвостник мне сплетет по-старинному. Телята часов до шести пролежат, успею…
Они сели у маленького шустрого родничка под каменистой крутью. Рядом пробивались еще несколько его собратьев, но уже были полузатоптаны, загажены скотиной. Родничок будто кипел потихоньку, его замшелое округлое донце было покрыто жемчужными бусинками воздуха, а из середины серенькой от мелкого песочка струйкой выбивалась вода, разводя поверху игрушечные буруны.
- Ему бы берега какие следуеть, - ворчал дед, разбирая наложенную бабкой снедь, - вот был бы родник! До скольких разов говорил бригадиру, чтоб подвезли сюда колесо от прицепного конбайна, врыли - куда там!.. Они, вишь ли, образованные все, им некогда такой мелочишкой займаться. А дойдеть ведь до того, что из-под скотины, с реки начнем воду пить - пра слово, дойдеть… Конечно, наше дело пастушье, а все-таки внимание надо оборотить, не зазнаваться. Мы, чай, тоже хлебушек едим, а значит, и думать можем… не так, конешно, как сверху - но ведь думаем. А?.. - сказал он, подняв глаза на Кольку. - Думаем мы или нет?
- А как же, - подтвердил тот, ему приятно было, что с ним так серьезно говорят. Он крупно солил ломоть белого, немного заветревшего хлеба, макал его прямо в родник и ел - страх как хорошо было… Крошки утягивало в ручеек, и опять родник был чист, и весел, и даровит на радость.
- Я вот подумал-подумал, а теперь решил: соберу-ка на днях инструментишко, досок прихвачу, да и сделаю сруб. Не дождешься от них, кто думаеть; а меня хоть спомнють при случае, скажуть - Иван Шутов делал, не пожалел досок… Как ты думаешь - спомнють?
- Вспомнят, вспомнят, - сказал Колька, поднимаясь. Его уже глодала мысль об удилищах.
- Дед, - позвал он, - деда-а…
- Што?
- Я вот тебе волосянки дам - сплетешь мне охвостник? Только чтоб по-старинному. А я пока в посадку сбегаю, удилищ нарежу.
- Чай, сплету, спомню. Подлиньше выбирай удилища, крутя вон какие высокие.
На поплавки пошел сухой камыш, занесенный сюда и оставленный водой на топком мыску. Они получше завернули свои пожитки и отнесли их подальше, чтобы телята не изжевали, а сами направились по неглубокому перекату на тот берег. Колька так и оставался в одних трусах, при нем была удочка, коробок да сделанный из лозины кукан для рыбы. Старик снял пиджачок, а уже около самого переката разулся, освободился от выцветших брезентовых сапог, и ноги у него тоже были старые и немощные на вид, и странно было, как они могли исходить столько. На другом берегу он опять аккуратно, основательно обулся и они пошли к обрыву, который был как раз напротив их стойла - широкой песчаной отмели с редкими пучками зелени и лопушистой мать-и-мачехой под черноземным берегом в сухих коровьих лепешках. Стадо улеглось, лишь немногие телята еще бродили между лежащими, выбирали себе места. А один забрался в воду по самую шею, только холка виднелась; и все тянул голову к недалекому обрыву, тосковал отчего-то глазами, будто не было у него в жизни желания, кроме одного - добраться, дотянуться до другого берега… "И что они всегда тоскуют так, - думал Колька, - что им - жизнь плоха? Да ведь о них заботятся пуще, чем о себе, - вспомнил он слова матери. - Тварь какая, а тоскует".
Рыбалка сначала не заладилась у него: то ли место не то выбрал, то ли голавчики еще не расчухали наживки. Старик уже снял одного, крупного, и положил во взятый специально мешочек, который был у него подвешен у бедра, к пуговке штанов; потом еще выкинул, но это была уже медянка, серебряная вся, с желтоватым отливом. Клюнуло, наконец, и у Кольки, он отчаянно, сильнее чем надо дернул - и голавчик стремительно вылетел по крутой дуге из воды, взвился высоко и где-то уже над ним сорвался и тяжело упал за спиной в траву. "Ты это что ж так, - укорил он себя, - что рвешь-то так… не впервой ведь рыбачишь".
За каких-то часа полтора они, переходя с места на место, нацепляли их штук тридцать не меньше. Дед Иван вымыл котелок, вычистил рыбу, а Колька взялся разводить костер: натаскал сухих коровьих блинов и всякий плавник с берега, пристроил на рогатках перекладину. Блины, сложенные шалашиком, занялись быстро, знакомый бог знает с каких пор кизячный дымок потянулся от реки, давая знак неведомо кому еще об одном человеческом стойбище.
Они, обжигаясь, поели ухи - хоть и бедной, без картошки, но густой и едовой. Жара не спадала; наоборот, в небе набиралась облачная муть, солнце жестко парило сквозь нее, а ближе к горизонту облака потемнели, набухли парной влагой и шли уже поперек ветру. Из-за лесопосадки медленно, неотвратимо всходила темная, опушенная по краям ослепительно белым туча, вершилась, росла, и скоро стали видны ее космы, подметавшие изжаждавшуюся пыльную землю.
- Вот и дождь, - сказал дед Иван обыденно, но как-то с тоской всматриваясь в разворачивающееся с ходу великолепное грозовое небо с синими полыньями между разреженных в пар и других, сгустившихся в тучи, облаков, сдвинутое в едином, чем-то угрожающем движении к ним, двоим людям. - То-то заждались тебя, любезного… Полей, родимый, покропи, а то уж вся душа усохла. Вот ведь и живу долго, видел всяко - а как отвыкнуть, бросить все?.. Прямо и не знаю.
- Что бросить?
- Ничего, милай, ничего… ты давай готовься, под круть полезем. Телят он нам потревожить, а так да-к ничего. Гроза, говорю, будеть.
Над степью, над рекой совсем стало тихо, ветерок упал; и в тишине этой быстро шла туча, заполняя собой небосклон, гася просини и светы дня. Вот уже и солнце заскользило в первых, подобных туману, посланниках ее и скрылось, и сразу померкла, воздушной и призрачной стала даль, и дождевые столбы и хвосты там, под свинцово-сизой ратью, приобрели объемность, легкость и мели, мели хлебные увалы и распадки земли, освобождая ее от маеты зноя и безводья… Отнесенные назад, к востоку, бесплодные облака еще светились высоко поднятыми башенками, но прохлада тучи чувствовалась уже, перебивала жару, и от этого легко, тревожно было душе и телу, всему кругом. Сильнее, настойчивее запахла трава, задышали тиной, истрескавшимся суглинком и дерниной берега. Это знаком было, и они пошли искать себе укрытия.
Но что может быть в степи укрытием от грозы? До лесополосы далеко, за телятами не уследишь, а лозняк - он лозняк и есть. Устроились под крутым, подмытым половодьем берегом, где хоть от ветра защита, так, чтобы стойло на виду было. Глухо, далеко громыхнул первый гром, затих, а туча продолжала свое поступательное движение, теперь уже над их головами. Воздух сперся, дышать непривычно было, точно на полке́ в бане, и сумеречная тишина сгустилась. Дед перепрятал кисет и спички за пазуху, потом не утерпел, вынул и скрутил цигарку, закурил. Пустил дымок, оживленно глянул в небо.
- Вон она какая, страшила, пришла… Однако немного воды несеть, больно уж скорая. Надо бы - окладной, а наутро чтоб солнышко.
- А сена́?
- От такого им ничего не сделается, сенам. Зато хлеба оживить, всему смысл дасть. Это тебе самые лутшие удобрения, самый навоз.
Они увидели, как поник на дальнем пологом берегу тальник, как лесопосадка заволновалась; блеснула молния, и потом донесся шум ветра. А вот и сам он прилетел, принес первые, мелкие и холодные брызги дождя, захозяйничал на реке. Парнишка и старик накрыли себе головы и плечи телогрейками, прижались к обрыву, у деда из-под фуфайки все вился по затишку махорочный дымок. Стремительно разомкнулось и сомкнулось в молнии темное небо, на миг, на мгновение показав свои огненные запредельные сады, и пушечно грохнул, угрожая увидевшему, гром, покатился по всему шаткому небесному строению, рассыпаясь на десятки гремящих обломков. Словно по знаку, стал спускаться на них буревой шум ливня, - и застал, и накрыл их…
- Попё-о-ор!..