- Кто пьян? - спросил Римский, и опять оба уставились друг на друга.
Что телеграфировал из Ялты какой-то самозванец или сумасшедший, в этом сомнений не было; но вот что было странно: откуда же Ялтинский мистификатор знает Воланда, только вчера приехавшего в Москву? Откуда он знает о связи между Лиходеевым и Воландом?
- "Гипнозом…" - повторял Варенуха слово из телеграммы, - откуда же ему известно о Воланде? - он поморгал глазами и вдруг вскричал решительно: - Да нет, чепуха, чепуха, чепуха!
- Где он остановился, этот Воланд, черт его возьми? - спросил Римский.
Варенуха немедленно соединился с интуристским бюро и, к полному удивлению Римского, сообщил, что Воланд остановился в квартире Лиходеева. Набрав после этого номер Лиходеевской квартиры, Варенуха долго слушал, как густо гудит в трубке. Среди этих гудков откуда-то издалека послышался тяжкий, мрачный голос, пропевший: "…скалы, мой приют…" - и Варенуха решил, что в телефонную сеть откуда-то прорвался голос из радиотеатра.
- Не отвечает квартира, - сказал Варенуха, кладя трубку на рычаг, - попробовать разве позвонить еще…
Он не договорил. В дверях появилась все та же женщина, и оба, и Римский и Варенуха, поднялись ей навстречу, а она вынула из сумки уже не белый, а какой-то темный листок.
- Это уже становится интересно, - процедил сквозь зубы Варенуха, провожая взглядом поспешно уходящую женщину. Первый листком овладел Римский.
На темном фоне фотографической бумаги отчетливо выделялись черные писаные строки:
"Доказательство мой почерк моя подпись молнируйте подтверждение установите секретное наблюдение Воландом Лиходеев".
За двадцать лет своей деятельности в театрах Варенуха видал всякие виды, но тут он почувствовал, что ум его застилается как бы пеленою, и он ничего не сумел произнести, кроме житейской и притом совершенно нелепой фразы:
- Этого не может быть!
Римский же поступил не так. Он поднялся, открыл дверь, рявкнул в нее курьерше, сидящей на табуретке:
- Никого, кроме почтальонов, не впускать! - и запер кабинет на ключ.
Затем он достал из письменного стола кипу бумаг и начал тщательно сличать жирные, с наклоном влево, буквы в фотограмме с буквами в Степиных резолюциях и в его же подписях, снабженных винтовой закорючкой. Варенуха, навалившись на стол, жарко дышал в щеку Римского.
- Это его почерк, - наконец твердо сказал финдиректор, а Варенуха отозвался, как эхо:
- Его.
Вглядевшись в лицо Римского, администратор подивился перемене, происшедшей в этом лице. И без того худой финдиректор как будто еще более похудел и даже постарел, а глаза его в роговой оправе утратили свою обычную колючесть, и появилась в них не только тревога, но даже как будто печаль.
Варенуха проделал все, что полагается человеку в минуты великого изумления. Он и по кабинету пробежался, и дважды вздымал руки, как распятый, и выпил целый стакан желтоватой воды из графина, и восклицал:
- Не понимаю! Не по-ни-ма-ю!
Римский же смотрел в окно и напряженно о чем-то думал. Положение финдиректора было очень затруднительно. Требовалось тут же, не сходя с места, изобрести обыкновенные объяснения явлений необыкновенных.
Прищурившись, финдиректор представил себе Степу в ночной сорочке и без сапог влезающим сегодня около половины двенадцатого в какой-то невиданный сверхбыстроходный самолет, а затем его же, Степу, и тоже в половине двенадцатого, стоящим в носках на аэродроме в Ялте… черт знает что такое!
Может быть, не Степа сегодня говорил с ним по телефону из собственной своей квартиры? Нет, это говорил Степа! Ему ли не знать Степиного голоса! Да если бы сегодня и не Степа говорил, то ведь не далее чем вчера, под вечер, Степа из своего кабинета явился в этот самый кабинет с этим дурацким договором и раздражал финдиректора своим легкомыслием. Как это он мог уехать или улететь, ничего не сказав в театре? Да если бы и улетел вчера вечером, к полудню сегодняшнего дня не долетел бы. Или долетел бы?
- Сколько километров до Ялты? - спросил Римский.
Варенуха прекратил свою беготню и заорал:
- Думал! Уже думал! До Севастополя по железной дороге около полутора тысяч километров. Да до Ялты накинь еще восемьдесят километров. Но по воздуху, конечно, меньше.
Гм… Да… Ни о каких поездах не может быть и разговора. Но что же тогда? Истребитель? Кто и в какой истребитель пустит Степу без сапог? Зачем? Может быть, он снял сапоги, прилетев в Ялту? То же самое: зачем? Да и в сапогах в истребитель его не пустят! Да и истребитель тут ни при чем. Ведь писано же, что явился в угрозыск в половине двенадцатого дня, а разговаривал он по телефону в Москве… позвольте-ка… тут перед глазами Римского возник циферблат его часов… Он припоминал, где были стрелки. Ужас! Это было в двадцать минут двенадцатого. Так что же это выходит? Если предположить, что мгновенно после разговора Степа кинулся на аэродром и достиг его за пять, скажем, минут, что, между прочим, тоже немыслимо, то выходит, что самолет, снявшись тут же, в пять минут покрыл более тысячи километров? Следовательно, в час он покрывает более двенадцати тысяч километров!!! Этого не может быть, а значит, его нет в Ялте.
Что же остается? Гипноз? Никакого такого гипноза, чтобы швырнуть человека за тысячу километров, на свете нету! Стало быть, ему мерещится, что он в Ялте! Ему-то, может быть, и мерещится, а Ялтинскому угрозыску тоже мерещится? Ну, нет, извините, этого не бывает!… Но ведь телеграфируют они оттуда?
Лицо финдиректора было буквально страшно. Ручку двери снаружи в это время крутили и дергали, и слышно было, как курьерша за дверями отчаянно кричала:
- Нельзя! Не пущу! Хоть зарежьте!! Заседание!
Римский, сколько мог, овладел собою, взял телефонную трубку и сказал в нее:
- Дайте сверхсрочный разговор с Ялтой.
"Умно!" - мысленно воскликнул Варенуха.
Но разговор с Ялтой не состоялся. Римский положил трубку и сказал:
- Как назло, линия испортилась.
Видно было, что порча линии его почему-то особенно сильно расстроила и даже заставила задуматься. Подумав немного, он опять взялся за трубку одной рукой, другой стал записывать то, что говорил в трубку:
- Примите сверхмолнию. Варьете. Да. Ялта. Угрозыск. Да. "Сегодня около половины двенадцатого Лиходеев говорил мною телефону Москве, точка. После этого на службу не явился и разыскать его телефонам не можем, точка. Почерк подтверждаю, точка. Меры наблюдения указанным артистом принимаю. Финдиректор Римский".
"Очень умно!" - подумал Варенуха, но не успел подумать как следует, как в голове у него пронеслось слово: "Глупо! Не может быть он в Ялте!"
Римский же тем временем сделал следующее: аккуратно сложил все полученные телеграммы и копию со своей в пачку, пачку вложил в конверт, заклеил его, надписал на нем несколько слов и вручил его Варенухе, говоря.
- Сейчас же, Иван Савельевич, лично отвези. Пусть там разбирают.
"А вот это действительно умно!" - подумал Варенуха и спрятал конверт в свой портфель. Затем он еще раз на всякий случай навертел на телефоне номер Степиной квартиры, прислушался и радостно и таинственно замигал и загримасничал. Римский вытянул шею.
- Артиста Воланда можно попросить? - сладко спросил Варенуха.
- Они заняты, - ответила трубка дребезжащим голосом, - а кто спрашивает?
- Администратор Варьете Варенуха.
- Иван Васильевич? - радостно вскричала трубка, - страшно рад слышать ваш голос! Как ваше здоровье?
- Мерси, - изумленно ответил Варенуха, - а с кем я говорю?
- Помощник, помощник его и переводчик Коровьев, - трещала трубка, - весь к вашим услугам, милейший Иван Савельевич! Распоряжайтесь мной как вам будет угодно. Итак?
- Простите, что, Степана Богдановича Лиходеева сейчас нету дома?
- Увы, нету! Нету! - кричала трубка, - уехал.
- А куда?
- За город кататься на машине.
- К… как? Ка… кататься? А когда же он вернется?
- А сказал, подышу свежим воздухом и вернусь!
- Так… - растерянно сказал Варенуха, - мерси. Будьте добры передать месье Воланду, что выступление его сегодня в третьем отделении.
- Слушаю. Как же. Непременно. Срочно. Всеобязательно. Передам, - отрывисто стукала трубка.
- Всего доброго, - удивляясь, сказал Варенуха.
- Прошу принять, - говорила трубка, - мои наилучшие, наигорячейшие приветы и пожелания! Успехов! Удач! Полного счастья. Всего!
- Ну, конечно! Я же говорил! - возбужденно кричал администратор, - никакая не Ялта, а он уехал за город!
- Ну, если это так, - бледнея от злобы, заговорил финдиректор, - то уж это действительно свинство, которому нет названия!
Тут администратор подпрыгнул и закричал так, что Римский вздрогнул:
- Вспомнил! Вспомнил! В Пушкино открылась чебуречная "Ялта"! Все понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телеграфирует!
- Ну, уж это чересчур, - дергаясь щекой, ответил Римский, и в глазах его горела настоящая тяжелая злоба, - ну что ж, дорого ему эта прогулка обойдется, - тут он вдруг споткнулся и нерешительно добавил: - Но как же, ведь угрозыск…
- Это вздор! Его собственные шуточки, - перебил экспансивный администратор и спросил: - А пакет-то везти?
- Обязательно, - ответил Римский.
И опять открылась дверь, и вошла та самая… "Она!" - почему-то с тоской подумал Римский. И оба встали навстречу почтальонше.
На этот раз в телеграмме были слова:
"Спасибо подтверждение срочно пятьсот угрозыск мне завтра вылетаю Москву Лиходеев".
- Он с ума сошел… - слабо сказал Варенуха.