- Не забыл, Савватей Макеич? - Литвинов тряхнул сухую, жесткую, еще сильную руку пасечника. - Помнишь, как вместе в тайге бедовали в буран? Кабы не ты…
- Ох, плохо я штой-то нонешнее помню. Сколько их, буранов, через меня перенесло! Вот про мирное-та время или про гражданскую - помню. И как Колчака под лед пускали - помню. А вот на нонешнее - решето память.
Но память, как видно, была не так уж плоха. Пасечник неприязненно покосился на Петровича, подходившего к нему с заметным смущением.
- А ты, Васисдас, еще катаешься?
- Чего мне не кататься, моя профессия такая - кататься.
- А то, что в старое время таких, как ты, до чужих баб хватов, мужья скопом, как конокрада, забивали.
- За что же меня бить, я человек общественно полезный и… - покосившись на Дину, он что-то в своем ответе передумал. - Да я в случае осложнения обстоятельств и сам кого…
- Храбер таракан за печкой… В мирное время тут говаривали, что вы, ярославцы, все российское железо на кандалах к нам в Сибирь перетаскали… Только ты, парень, гляди, тут тебе не Ярославль, тут места серьезные. Так с тобой поговорят… - Потом, переведя на Дину свои черные, колючие, с белками кофейного оттенка глаза, спросил со старческой бесцеремонностью: - А это кто ж такая?.. Не знаю ее.
Как и сын, пасечник был невысок, худощав, смугл, и нос у него был такой же, с крутой горбинкой. Так же походил в профиль на хищную птицу. Он заметно прихрамывал, но, прихрамывая, двигался очень проворно.
- Я о вас много слышала, Савватей Макеич. - Дина старалась говорить громче. - От Василисы, от тети Глафиры…
- Не кричи, не тугоухий, - остановил старик и вдруг догадался: - Это вы там у нас, на Кряжом, стояли? Сказывала, сказывала Глашка… А я-то думаю, кто такая в штанах? - И, обернувшись к Литвинову, прямо спросил: - Пошто прикатил-то?
- Много меду взял нынче, отец?
- Да был кой-какой медишко. В июле-та, помнишь, шара стояла, ну попусту летали, а посмурнело - на иван-чае маленько поправились да на вересках. Глашка тут прикидывала - килограмм по пятьдесят пять на семью, ежели огурешным счетом.
- Пятьдесят пять, ишь ты! Это на сколько же надо множить пятьдесят-то пять? - спросил Литвинов, не то действительно удивленный, не то делающий вид, что удивлен, чтобы польстить старику.
- А множь на полтораста для ровного счета.
- Ух ты! Видали! Да ты же драгоценный человек, Савватей Макеич!
- Где же мне ноне, Федор Григорьевич! В охотничьей да в рыбачьей-то бригаде - там верно, наваришко кой-какой с меня был. Кабы не ревматизм, разве я пошел бы на этот апостольский промысел! - И опять спросил в упор, без всяких старческих интонаций: - А все-таки зачем приехал? Один я на пасеке, и Глафира и Вань-ша - обое в поле, и Иннокентий туда чуть свет подался. Один я, какой теперь во мне интерес?
Разговаривая, пасечник не переставал ни на мгновение что-то делать: снял с волос ремешок, сложил, сунул в карман фартука, стряхнул золотистые опилки, повесил фартук на гвоздь. Потом взял свежую, из можжевеловых веток метлу и, разговаривая, стал заметать в угол пружинистые стружки. При этом Дине почему-то казалось, что, несмотря на дружелюбный тон, он все время насторожен. От мужа она знала о письме. Без труда угадывала, что и этот дед о нем знает. Может быть, потому он так и поглядывает на Литвинова?
По белесому небосклону солнце вкатилось уже в свой невысокий зенит. Заметно потеплело, иней растаял. Лежал он теперь отчетливо очерченными белыми платами лишь в тени избы, древесных крон, пчелиных домиков, а все вокруг весело зеленело, будто отлакированное. Над полями снова потянулись паутинки, сверкая крохотными капельками росы. В небе, как плохо смазанное тележное колесо, скрипел журавлиный косяк.
- Сегодня выходной, вот мы и решили с Петровичем Дине Васильевне настоящую Сибирь показать, - прищуриваясь, сказал Литвинов. - А где ее ныне и увидишь, настоящую Сибирь, как не у деда Савватея… А ты, Савватей Макеич, хорошо выглядишь.
- Хорошо, в аккурат кошачьи мощи.
- Мне бы так в твоем возрасте выглядеть! Меня к этим годам совком собирать надо будет. - И, обращаясь к своей спутнице, Литвинов сказал: - Вот этот человек в семьдесят с гаком лет вместе с еще одним чалдоном из бурят через глухую тайгу нас вел и ни разу не сбился. Вот тут какие люди.
- Да ладно ты, чай, я не девка, с похвал не растаю, - проворчал старик. - Пошли коли в избу. Чего на ветру стоять. - И Дине стало ясно, что он понимает, что Литвинов до поры отводит главный разговор, понимает и поддерживает эту игру.
Все вместе: неожиданно нагрянувшие холода, заиндевевшая тайга, пустое село, пасека и избушка в дремучем лесу, этот старик, которого по своей привычке ко всему прикладывать литературные мерки Дина отнесла уже к героям Лескова, а главное, то, что начальник огромного строительства, имеющий влияние на все дела края, вроде бы даже тушуется перед ним, - все это было так ново, что женщине казалось, словно она и впрямь попала в какой-то иной мир.
В приземистой избушке было сумеречно. Два маленьких оконца рассеивали полумрак лишь до половины помещения, и вошедшую сразу же, с порога, обволакивал душный запах трав и кореньев. Они пучочками висели на гвоздиках под потолком. Этот запах смешивался с густым ароматом меда и воска. Русская печь занимала добрую треть помещения. На ней виднелись подушки в красных наволочках. С полатей свешивался овчинный полушубок. Кровати не было. А на стене висели рядом блестящий барометр-анероид самого современного образца и часы-ходики, на козырьке которых подвыпивший комаринский мужик с гармошкой танцевал трепака. Вместо гирь к цепочке были подвешены два костыля, какими прикрепляют рельсы к шпалам. На лавке мурлыкал радиоприемник, работающий от термостата, установленного на керосиновой лампе. На самом видном месте висели два ружья: одно - очень старое, с прикладом, для чего-то изрезанным зарубками, другое - самое современное, двуствольное, дорогое. На нем Дина рассмотрела серебряную дощечку: "Нашему дорогому проводнику С. М. Седых от благодарных гидростроителей". В красном углу на полочке, где раньше, вероятно, стояли иконы, так как она была закапана воском, - книги. И можно было рассмотреть на корешках: "Энциклопедия пчеловода", "Лекарственные травы". Но на скамейке лежали пухлые, припахивающие деревянным маслом "Жития святых".
Эта странная смесь нового, даже новейшего со старым и просто древним заставила Дину еще раз поискать по углам взглядом икону. Но хотя все здесь - и травы, и эти "Жития", и ослепительное сверкание алюминиевой посуды - говорило о Глафирином пребывании, иконы не было. Со старого, должно быть, давным-давно повешенного портрета, прищуриваясь, смотрел Ленин в кепке и с красным бантом в петлице…
- Ух, как тут медовухой пахнет! - шумно втягивая воздух носом, произнес Петрович, скромно остановившийся у дверей.
- Ишь ты, учуял… До чего ж у тебя, парень, до баб да до выпивки нос острый, - сказал пасечник и, достав из самодельного шкафа мягкие полиэтиленовые фужеры по числу приезжих, поставил на стол. Подошел с ковшом к одному из бочонков, стоявших в углу. Ототкнул затычку, стал цедить мутноватый, густой, остро пахнущий медом напиток. Потом, наполнив фужеры, поставил их перед каждым.
- Духовито, с последних, с вересковых медов. - И предостерег гостью: - Испейте, только не ошибитесь-та: это не квас.
Прохладная ароматная смесь сладости и горечи, сдобренная мятой, так и шибанула в нос. На питок казался безобидным. Но скоро Дина почувствовала себя легкой, молоденькой, а всех присут ствующих, даже мохнатого Рекса, ревниво следившего за каждым из гостей, - милыми, веселыми, доброжелательными. Она села на стол и болтая ногами, потребовала налить еще. Хозяш-ничего не говоря, пошел к бочке.
- А может, хватит? - сказал Литвинов. "Какой он смешной, чего он испугался? Что я девочка?" И Дина храбро выпила до дна. Потом сама налила себе и еще выпила. И вдруг почувствовала, как ее неодолимо клонит в сон. Засмеялась. Махнула рукой и, устроившись поудобнее на лавке, подобрала под себя ноги, закрыла глаза… Когда она проснулась, солнце светило окошко косо. Свет был усталый, желтоватый. Литвинов и пасечник у стола потрошили рыбу. Pyки у них были в серебряной чешуе. На полу стоя, закопченное ведро с водой. Туда они и кидали крупные куски… Голова была будто наполнена ртутью. Веки точно слиплись. Сквозь полусон женщина слышала, как Литвинов, орудуя ножом говорил:
- …Едал я, Савватей Макеич, уху на разных реках, а вот такой, как тут, на Они, нигде не едал. На Нижней Волге, между прочим, рыбу в куриный отвар кладут…
У себя под головой Дина обнаружила подушку в красной наволочке, пряно пахнувшую лесной травой. Кто-то прикрыл ей ноги овчинным полушубком. Как все это произошло, она не помнила Вот так медовушка, ай-ай-ай!.. А у стола продолжалась беседа.
- Куриный отвар, оно, конечно… Но лучше как от мелкого ерша отвару не бывает, - говорил пасечник, ловкими движениями острого ножа вспарывая брюхо толстой рыбине и выжимая из него клеенчатые внутренности. - Юшку здешнюю отцы наставники в староверских скитах выдумали. Не знаю уж там, как насчет бога, это не по моей части, а уж пожрать-та, не при Глафире говоря, они умели. Она и сейчас, эта юшка, зовется "скитская". И нигде такой юшки не сварить - не получится. Потому-та где, кроме здешних мест, такую рыбину возьмешь? Или хариуса? Или такого ершишку, что у нас другой раз из морды хоть ведром черпай?.. Кажется, вот ёрш - чепуховая рыбина, вроде кедрового орешка, - жуй да плюй. А для первого навара, для соку самой жирной курчонке против него не выстоять. Эх, вот лавроввый лист Глафира куда-то упропастила! - И без всякого перехода пасечник спросил: - Сын-та насчёт письмишка, поди-ка, нужен? Уговаривать его поди прибёг?