- Для меня это совсем не важно. А вот для вас, да!
Мне хотелось иметь деловой разговор, но я говорил неубедительно, резким и повышенным тоном. Где-то глубоко в сознании меня тревожила мысль, что, говоря о Пыжикове, сержант задевал и мою офицерскую честь. Над этим стоило подумать.
Правда, Батурин понял, что кивком на старшего лейтенанта он ставит меня и себя в глупое положение, извинился и пообещал выправиться.
Младшему сержанту Нестерову я никаких замечаний не сделал, полагая, что в тот первый день нашего знакомства он имел достаточно передряг со своим горьким рапортом и лошадью. Я был уверен, что все его причуды и промахи по службе идут от неправильной постановки воспитания.
Однако мое молчание он понял совсем иначе, принял его ближе к сердцу, чем я думал.
Спустя какое-то время, после основательной боевой подготовки, вся застава стреляла вновь и выполнила задание на "хорошо", а Нестеров и Батурин - на "отлично".
После обеда наша замечательная тетка Ефимья принесла мне белье и "устное приказание" отправиться в баню. Я был "обходительный" и "свойский", как она говорила, тем более что с женой капитана Земцова тетка Ефимья имела свои чисто женские конфликты по банно-прачечным делам. Здесь же я должен сказать, что благодаря заботам тетки Ефимьи быт заставы заметно менялся в лучшую сторону.
С такими мыслями я вошел в раздевалку и услышал яростное шлепанье и какие-то блаженные выкрики. Открыл дверь, но тут же захлопнул ее. Мне так ошпарило лицо горячим воздухом, что я вынужден был зажмурить глаза. Я сам люблю похлестать себя веником, однако Нестеров парился истинно по-северному. Спустя несколько минут он выскочил в предбанник, похожий на вареного рака, и плюхнулся на деревянную скамью. Отдышавшись, сказал:
- Извините, товарищ капитан, что задерживаю. Злой дух из себя вышибал маненько.
- Какой это еще дух? - засмеялся я.
- С паром вся смерда вылетает, а добро остается. Так у нас на Севере говорят. Хорошо веником себя постегать. Только со мной никто не спорок, вот я один и задержался.
- Парься на здоровье!
- Спасибо. Но я уже закончил. Ополоснусь - и шабаш.
Банная обстановка всегда размягчает любую натуру, создает какое-то особое настроение и располагает к откровенности. Мы уже вымылись и оделись. Разговор завязался вокруг стрельбы. Нестеров, держа сапог за ушко, вспомнил свои прошлые неудачи и, между прочим, спросил:
- Почему, товарищ капитан, вы тогда за мой промах ничего не сказали?
- Полагал, что ты сильно волновался. День для тебя был нелегкий, Нестеров.
- Шутка сказать! Я, грешным делом, считал, что вы подумали обо мне так: "Ну, что ему, чудаку, говорить? Он только самовольничать умеет да старых, уж никуда негодных кобыл жалеть..." - Отставив ногу, Нестеров сильно потянул голенище, надел сапог и пристукнул каблуком. - А я тогда лежу в окопчике, целюсь, а сам вместо мушки лошадиное ухо вижу с распоротым концом... Я тогда чуть пониже взял... Запомнилось же! Лезет мне в башку - думаю, что метку ей сделали, когда она еще махоньким жеребенком была, по полям скакала и, может быть, даже с колокольчиком. А в эти время команда: "Огонь!" Ну, и выпалил, а куда? Извините, товарищ капитан, разболтался я тут. Все это, конечно, забыть пора.
- Надо забыть, Нестеров, - сказал я, потрясенный его тяжкой откровенностью.
От нищенского крестьянского существования, от великих боевых конных походов живет в русском человеке эта неистребимая любовь к коню. Наверное, долго еще будет жить. Я поделился об этом с Нестеровым. Он поддакивал, кивал головой и в заключение нашей беседы, уже по дороге в казарму, сказал задумчиво:
- Понимаю, что надо забыть, а вот не могу..."
Глава одиннадцатая
"...Придя в контору, я прилег на кровать.