- Я не понимаю, - сказала Лена, - о чем вы говорите. Я ничего плохого вам не сделала.
- Не надо оправдываться, милая, не надо оправдываться. В таких делах всегда женщина виновата. Парень - что малый телок: его куда потянут, туда он и идет.
- Вы что думаете, - спросила Лена, удивившись, - что я влюблена в Катиного жениха? - Она засмеялась. - Я не влюблена в него!
- Никто, Леночка, вам и не говорит, что вы влюблены, - отвечала Катина мама. - А что он в вас влюбился, так это с вашей стороны - уж вы нас извините - вовсе нехорошо и непорядочно.
Катя упала головой на стол и зарыдала.
- Мне это неизвестно, - сказала Лена зазвеневшим от злости голосом. - Ну его к черту, на черта он мне сдался?
- А мы этого не знаем, на черта или нет. Молодой человек, непьющий, интересный, жалованье хорошее…
Лена ушла в комнату, где они спали с Катей, и легла на кровать. Ей захотелось уйти из этого дома.
Вошла Катя, подсела и обняла ее.
- Не сердись на маму, - сказала она. - Я знаю, что ты не виновата. Просто все мужчины - подлецы.
Лене вспомнился подлец с бараниной. Она засмеялась. Катя поцеловала ее, гордясь своим великодушием. Они пошли ужинать. Лена пила парное молоко и думала: "Не хочу. Уйду".
Через несколько дней она получила от Катиного жениха записку с объяснением в любви. Она разорвала записку и возвратилась в общежитие.
Второй случай был за полгода до ее замужества.
В общежитии, в нижнем этаже, жили мужчины. Наверху, у женщин, было чисто. На плите стояли блестящие алюминиевые кастрюльки и небесно-голубые чайники. Мужчины жарили яичницу и грели воду для бритья в эмалированных кружках, закопченных до черноты. Они харкали, плевали и бросали окурки на пол. Лена избегала знакомства с ними.
Однажды, когда она проходила по нижнему коридору, ее остановил какой-то.
- Товарищ, - сказал он глубоким баритоном, - простите, у вас градусника нету?
- Какого градусника? - спросила Лена, остановившись.
- Обыкновенного, измерить температуру, - ответил баритон. - Чувствую, понимаете, что жар, и нечем измерить.
- Сейчас спрошу, - сказала Лена и пошла к себе наверх.
У ее соседки нашелся градусник. Она вернулась вниз.
Баритон доверчиво ждал ее на том же месте. Он поблагодарил и спросил, в какой комнате она живет. Через четверть часа он постучался к ней.
- Тридцать девять и четыре, - сказал он, как будто она его об этом спрашивала. - Вот, будь она проклята, никак с нею не развяжешься.
- А что у вас? - спросила Лена, в жизни не болевшая ничем, кроме аппендицита.
- Малярия.
Он топтался у дверей, ему не хотелось уходить. У него было длинное, худое, горбоносое и вдохновенное лицо.
- И хина кончилась, - сказал он, мученически закинув голову, как Христос, говорящий: "Впрочем, не моя да будет воля, но твоя". - Но я сейчас схожу в аптеку. Я привык выходить с любой температурой, - сказал он и махнул рукой.
Была зима, градусов двадцать мороза. Лена сказала:
- Давайте рецепт, я схожу.
- Ну, что вы! - сказал он. - Зачем это?
- Как хотите, - сказала она.
- Это стоит рубль двадцать копеек, - сказал он и дал ей рецепт и рубль двадцать копеек. Пальцы у него были очень тонкие; доставая деньги из кошелька, он отставил мизинец.
Она принесла ему хину и напоила чаем с лимоном. Ей было жалко его.
Они подружились. Каждый вечер он стучался к ней. Когда он чувствовал себя плохо, она спускалась к нему и ухаживала за ним. Он рассказал ей все о себе. Он был инженер. Она удивилась; она не думала, что инженеры живут в общежитиях вместе с кондукторами.
- У меня была прекрасная квартира, - объяснил он. - Я оставил ее жене.
У него было четыре жены. Все они, по его словам, ушли от него. Уходили они странно: квартира и все имущество оставалось у них, а покинутый баритон налегке переселялся в другое, холостяцкое жилье. От двух жен у него были дети.
- Чудесные девочки, - сказал он, вздохнув.
- Почему же, - спросила Лена, - вы ни с одной не могли ужиться?
В ответ он засвистел. Свистел он очень красиво, совсем не так, как свистят мальчишки на улице. "Это из Четвертой симфонии Чайковского", - объяснил он, кончив свистеть. Потом спросил Лену, любит ли она стихи, и прочел ей стихи Асеева: "Нет, ты мне совсем не дорогая, милые такими не бывают". Стихи взволновали ее, она никогда не слышала ничего подобного, ее знакомство с поэзией ограничивалось хрестоматией для седьмого класса. Стихов он знал уйму и мог читать их в любое время дня и ночи. Они стали засиживаться допоздна. Она чувствовала потребность видеть его и слушать его чтение… Но как-то раз у него в комнате, читая ей "Цыган" и прочитав последние строчки: "И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет", он тем же своим прекрасным голосом сказал: "Я вас люблю" - и накрыл ей рот мокрыми губами, пахнущими табаком. Она вскочила и так оттолкнула его, что этот хилый малярик стукнулся спиной о дверь.
- Сильно! - сказал он после молчания.
Она стояла, выпрямившись и сжав маленькие кулаки, потом легким, быстрым шагом прошла мимо и вышла вон, не поглядев на него.
У себя в комнате она выполоскала рот. Этого ей показалось мало. Она вычистила зубы порошком. У нее было такое чувство, словно она проглотила какую-то дрянь.
И вот пришла любовь.
Такой не было ни у кого.
- Поцелуй меня…
Кого еще целовали так?
- Спи, маленькая. Тебе не твердо на моей руке?
Кого еще берегли так?
- Поцелуй меня…
В первый раз в жизни у нее была своя квартира. Это была всего одна комната, но, господи, сколько в ней было вещей! И зеркальный шкаф, и стол раздвижной с толстыми ногами, и письменный стол, и диван, и стулья! И еще в кухне был шкафчик с посудой. И все это принадлежало ей, а она принадлежала Даниилу, Даниле, Дане, Даньке, - бывают же такие прекрасные имена! Двадцать лет она была ничья и теперь с восторгом шла под руку законного хозяина.
Она считала его пожилым: ему было уже двадцать восемь лет. Ей нравилось, что он уже не так молод: по ее мнению, это и ей придавало солидности.
Ему нравилось делать ей подарки: каждый пустяк она принимала с такой радостью! "У меня никогда не было таких туфель, - говорила она. - У меня никогда не было такого платья". И, тронутый, он говорил:
- Радость моя, у тебя должны быть десятки таких платьев…
Даже обыкновенный шоколад она съедала с таким наслаждением, что приятно было смотреть на нее.
Хозяйничая, она надевала передник, и у нее был такой вид, словно она всю жизнь только и делала, что занималась хозяйством в собственной квартире.
Жизнь оказалась полной счастья и чудес. Любовь преобразила Лену: у нее была теперь другая походка, она по-другому держала плечи. Голос стал грудным и воркующим. Глаза потемнели и сузились. Она светилась торжеством, на нее оглядывались на улице, и это усиливало ее торжество.
Так прошло десять месяцев. Десять месяцев - триста дней, триста ночей.
Его мобилизовали сразу.
Это был страшный день. В первый раз она увидела, что в его жизни первое место занимает не она.
Он двигался по комнате, собирая какие-то свои вещи, и рассеянно отвечал ей…
Она не обиделась. Дело было не в обиде. Просто впервые она увидела его с этой стороны.
Первое место в его жизни занимало какое-то мужское дело, сейчас это дело призывало его. Он еще не ушел, а уже он ей не принадлежал.
Иначе не могло быть. Она закрыла лицо руками. Если б было иначе, она разлюбила бы его.
Нет. Не разлюбила - разлюбить невозможно; но торжество ее померкло бы. Она была спортсменка, амазонка, победительница в состязаниях, она понимала такие вещи. Торжествовать можно только победу над сильным. Много ли чести победить слабое сердце? У него было сильное сердце. Она гордилась им.
Что-то надо сделать, чтобы он понял, как она все это поняла. Чтобы он ушел довольный ею.
Прежде всего надо скрыть свое отчаяние. Он хорошо держится - просто, спокойно. Шутит. Она тоже может так.
И надо помочь ему собраться. Уселась, сложила руки, как в гостях. Вот он кладет в рюкзак рубашку, а на ней нет пуговицы, она помнит.
- Постой, Даня, я сама.
Она вынула белье из рюкзака и все пересмотрела и починила. Собрала провизию - немного, он так просил. Напомнила взять тазик и кисточку для бритья. И крем для сапог. И щетку. Уложила конверты, бумагу, спички.
Он сел и смотрел, как она укладывает его вещи. И это тоже так и должно быть: муж сидит, отдыхая, и курит, пока жена снаряжает его на войну.
А когда сборы были закончены и он подошел к ней, чтобы приласкать на прощанье, - она положила его голову себе на грудь и смотрела в его лицо с новым чувством - бесконечной близости и нежности, от которой разрывалось сердце.
Она была его сестрой, она была его матерью, как прежде она была его любовницей. Она была для него всем на свете.
Она проводила его на вокзал и простилась с ним без слез. Он спросил ее:
- Что ты будешь делать без меня?
Она ответила, виновато улыбнувшись:
- Я еще не придумала.
Он посмотрел на нее, и в глазах его мелькнула тревога:
- Ты придумаешь что-нибудь не очень сумасшедшее, да?
Она пообещала:
- Нет. Не очень.
- Маленькая, пожалуйста, без романтики. Воевать надо трезво.
- Я без романтики.
В последний раз они поцеловались отчаянным поцелуем, после которого невозможно ничего больше говорить. Он вошел в вагон. Ничего не видя, она пошла с вокзала.