В лесу
А уж Соколовский командует:
– Построиться!..
Вот они все построились кое-как – конные на коней позалезли, пешие ремни на винтовках подтянули, – и вся эта банда, вся орава двинулась за мной следом.
Впереди у нас, за самого главного командира, Ночка моя выступает. За ней – я с хворостинкой. Со мной рядом – атаман Соколовский на кауром коне, а за ним следом – его есаулы, помощники и вся шайка.
Идут они как попало: где у них конные, где пешие – не разберешь. Атаман на них кричит. Сами они ругаются. И на меня тоже все время покрикивают.
– Эй, – говорят, – босоногая! Чего спишь? Гони свою тварь, а то сейчас ее на говядину пустим…
А я не спешу, не тороплюсь. Думаю: "Куда мне спешить? Пока я веду вас, голубчики, ничего вы со мной не сделаете. А вот потом что будет – это дело другое".
"Ох, – думаю, – лучше об этом сейчас и не думать…"
Пугаю бандитов
Я только об одном думаю: скоро ли взрыв-то будет? "Что ж они, – думаю, – черти, копаются там?" Ведь рано ли, поздно ли бандиты очухаются, вернутся. Тогда уж поздно будет плотину взрывать. Неужели они, косолапые, до сих пор до мельницы не могли добраться?
А уж мы из лесу вышли. Опять по реке идем.
Над рекой туман. Уж темнеть стало. В городе, на той стороне, желтые огоньки замигали. И я как увидела эти огоньки, – мне до того худо стало, до того невесело, так мне домой захотелось, что прямо хоть в воду кидайся…
Я даже плакать опять потихоньку принялась.
Мне и себя-то до смерти жалко. И Ночку жалко. Бедняжка за день набегалась, нагулялась – теперь еле бредет, еле ногами переступает…
Да и бандиты, я вижу, тоже чего-то приуныли маленько.
Атаман уж сердиться стал. То и дело спрашивает:
– Ну, что? Скоро ли?
Я говорю:
– Скоро. Скоро.
Он говорит:
– Да знаешь ли ты, где плотина-то? Может, ты путаешь чего-нибудь?
Я говорю:
– Нет, не путаю.
– Ты сама-то была на мельнице? Какая она – плотина? Широкая?
Я говорю:
– Очень широкая.
– Тачанка пройдет?
– Нет, – говорю, – тачанка, пожалуй, не пройдет.
Это я нарочно сказала. Я думала, может, они испугаются и не поедут дальше, если тачанка-то у них не пройдет. Но, вижу, – нет, не испугались. Едут.
Они меня по дороге много о чем расспрашивали. И сколько в городе красных, и какие части, и много ли у них при себе оружия. А я хоть и знаю, что мало, а говорю:
– Ох, до чего много! И винтовки, и пулеметы, и револьверы.
Они только посмеиваются.
– Да ну? – говорят. – Неужели не врешь? Неужели даже револьверы?
Я говорю:
– А что вы думаете? Даже пушка есть. Я своими глазами видела: у самой плотины стоит. Вот такая пушища – с колесами.
Думаю: может быть, они хоть пушки-то испугаются. Нет. Опять смеются.
– Ну, что ж, – говорят. – Пойдем побачим, що це за пушка с колесами…
Наконец грохнуло
А потом и смеяться перестали. Не до смеху им.
Только и слышу:
– Ну что? Скоро ли мельница?
А я им только одно говорю:
– Скоро. Скоро. Успеете.
А сама думаю:
"До коих же пор я им головы морочить буду? Ведь этак, – думаю, – пожалуй, я могу их до самого синего моря довести".
И только подумала – слышу:
"Бах! Трах! Трах!"
Три раза подряд как грохнет.
"Ну, – думаю, – слава тебе, господи, – плотину взорвали…"
А бандиты остановились, перепугались. Кричат:
– Що це таке?
– Что такое?
Лошади у них все в одну кучу сбились. Зафыркали, захрипели. Коляска куда-то в канаву въехала. Такой шум поднялся – хоть уши пальцами затыкай.
Атаман Соколовский наган из кобуры выхватил. Кричит:
– Эй, вы!.. Тихо там! Не наводи панику…
Потом ко мне повернулся и говорит:
– А я думал – ты врешь.
Я думаю:
"Ну что ж. Правильно. Вру. А в чем дело?"
А он уже не мне, а своим есаулам говорит:
– А ведь девчонка-то правду сказала. И верно, оказывается, семидюймовка у них.
Я думаю:
"Какая семидюймовка?"
Посмотрела за реку. А там в эту минуту что-то как вспыхнет, как ухнет.
И почти сразу же где-то совсем рядом, в кустах за моей спиной, взорвался орудийный снаряд.
Меня даже воздухом в сторону откинуло.
Под обстрелом
Я помню, еще успела подумать:
"Что такое? Так, значит, это не плотина была? Значит, это из пушек стреляют? Откуда же, – думаю, – пушки у наших?"
Но тут меня чуть не задавили. Бандиты от страха прямо с ума спятили. Такой у них поднялся галдеж, такая свалка, что и рассказать не могу.
Атаман Соколовский кричит:
– Стой! Стрелять буду!
А они и не слушают его – гонят куда попало. Коляска у них трещит. Лошади спотыкаются, падают…
Ночка моя, бедняжка, мычит, мечется между ними. А они и внимания не обращают, дуют себе напролом.
А тут еще, как нарочно, пулемет затрещал из-за реки. Так уж тут и сам Соколовский не выдержал. Стегнул коня, крикнул: "За мной!" – и вперед ходу.
И мы с моей Ночкой тоже бежать припустили. Только мы не вперед, а – в кусты.
До свидания, Ночка!
Я думаю:
"Откуда же пушки взялись? Ведь не было! Ни одной не было".
И вдруг мне как будто подсказал кто-то:
"Так это же папа! Папина дивизия подошла!"
У меня даже голова закружилась, как только я подумала об этом.
"Ну, конечно же, – думаю, – папина дивизия в город пришла. Потому и плотину, наверно, не взрывали. Теперь их там много, теперь им бояться нечего… Теперь уж небось бандитам не поздоровится…"
И вдруг я вспомнила, что ведь бандиты уходят, что ведь я сама увела их подальше от города…
Меня будто крапивой стегнули…
"Что же я наделала? Дура! Ведь их потом не найдешь. Ведь они если в лес уйдут, их полгода потом ловить придется!"
А уж из города, вижу, и стрелять перестали. Думают, наверно: ушли бандиты…
"Как же, – думаю, – их задержать? Что бы такое придумать?"
И придумала все-таки.
– А ну, – говорю, – Ноченька, до свидания, беги-ка ты домой одна.
Подхлестнула ее хворостинкой, а сама повернулась и – бегом, догонять бандитов.
Бандиты хотят меня зарубить
Они еще далеко не успели уйти.
Чего у них там случилось – не знаю, только вижу: стоят, окружили атамана своего, кричат, руками размахивают.
Я еще до них добежать не успела, а уж атаман как будто ждал меня:
– Вот, – говорит, – она! Здесь она!
Потом говорит:
– Ну! Где ж плотина-то?
А я задрожала вся, руки перед ним ладошками сложила и говорю:
– Ой, дяденьки, миленькие!.. Вы только не сердитесь, не ругайтесь…
– Ну, что еще, – говорит, – такое?
– А я, – говорю, – ошиблась маленько. Плотина-то ведь в той стороне.
– Как, – говорит, – в той стороне?
– Да так, – говорю. – Вы уж давеча больно громко орали на меня. Я с перепугу-то все и перепутала.
Он свою серебряную саблю выхватил и говорит:
– Ты что?!
Потом говорит:
– На обман взяла? Издеваешься над нами?
Тут из толпы этот, в шляпе который, выскочил и говорит:
– Рубай ее, атаман! А ну, рубай ее, красную гадину!
Тут и другие, слышу, тоже кричат:
– Обманщица!
– Обдурила нас!
– Застрелить ее надо!
– Стреляй в нее, атаман!
Я думаю: "Ну, что ж! Сейчас застрелят".
Зажмурилась даже. Потом говорю:
– Я ж не нарочно.
И заплакала.
Атаман меня за плечо схватил, в глаза посмотрел и говорит:
– Так, значит, ты говоришь, плотина – там, в той стороне?
– Там, – говорю. – Вот честное слово – там.
Он говорит:
– А ну, становись на колени.
Я не подумала – стала.
– Перекрестись, – говорит.
Я и перекрестилась.
Тогда он саблю обратно вложил, по рукоятке ладошкой похлопал и говорит:
– Если обманешь, сам на месте тебя вот этой саблей зарублю.
Потом на коня вскочил и кричит:
– Эй, вы, черти окаянные, поворачивай!.. Конные вперед, переменным аллюром – за мной!..
Гикнул, свистнул и вдруг коня придержал, нагнулся, схватил меня под мышки и – к себе в седло.
– А ну, – говорит, – показывай нам дорогу.
Потом еще раз свистнул, лошадь рванула, и я чуть из седла не вылетела.
Назад в город
Я даже кричать не могла. Я будто вся деревянная стала. Лошади в холку вцепилась, зажмурилась и глаз не разжимаю.
А меня так и кидает, так и подкидывает.
Соколовский орет:
– Гей! За мной! Вперед! Не отставай!..
Сзади свистят, улюлюкают, плетки щелкают, копыта стучат.
Я глаза приоткрыла – вижу: мы уже лесом несемся.
Над головой только темные ветки мелькают.
Я думаю:
"Куда же мы едем? В город? Ведь там же красные. Ведь папина дивизия пришла. А может быть, – думаю, – и не пришла никакая? Может быть, я дурака сваляла? Может быть, я в безоружный город бандитов веду?"
Подумала об этом, и даже холодно стало, будто мне снегу за шиворот насыпали.