- До слез хохотал, а мертвых душ не нашел, - Поджарый пожал плечами.
- Ну тогда прочитайте еще раз.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Мартьянов возвращался на квартиру. У клуба остановился. Прислушался. Оттуда доносилась музыка. Подумал: все брякает на пианино, а что не разберешь. Разучивал бы с красноармейцами песни, а то классиков захотел. Классиков!..
Он заметил, что в раме нет стекол и окно затянуто одеялом. "Стекла, стекла, э-эх, как надо стекла!" - мысленно произнес Мартьянов и обошел клуб, осмотрел все рамы. Если не привезут с последним пароходом - застряла стройка. И вечно что-нибудь да задерживает. Стекла нет, гвоздей нет, бензину не хватает…
В комнате, где стояло пианино, электрическая лампочка горела в полнакала. Мартьянов вошел и остановился в дверях. В полумраке его не заметили. Милашев сидел за пианино и что-то объяснял красноармейцам. По напряженно-сосредоточенным лицам Мартьянов понял, что красноармейцы слушали внимательно. Ему тоже захотелось узнать, о чем говорил командир взвода.
- У Глинки много народных мотивов. Кто, не слышал и не знает его песни "Не пой, красавица, при мне". Вслушайтесь, как звучит мелодия…
Милашев наклонился, взял несколько вступительных аккордов, легко проиграл грустный мотив. Звуки песни лились, как ключевая вода. Он запел сам, и в мечтательных словах песни, в нежном его теноре звучали грусть и задумчивость:
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной…
Он сделал паузу, похожую скорее на вздох, но ее заполнили нежные звуки пианино.
- Вы чувствуете, - взволнованно заговорил он, - как упоительны звуки? Но это еще начало мелодии, дальше она становится печальнее и нежнее: вы словно погружаетесь в воспоминания.
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальний.
И, действительно, мелодия как бы затухала, это длилось короткую секунду.
- Вот это надо! - многозначительно заметил Круглов, стараясь понять глубину мелодии. - Это настоящее, нужное нам нутро.
Счастливая улыбка скользнула по выразительному лицу Милашева.
- У Глинки преобладают грустно-лирические мотивы. Его можно назвать великим народным песенником, романтиком в музыке.
Мартьянов продолжал стоять сзади красноармейцев, оставаясь незамеченным. Голоса просили повторить песенку.
Милашеву было приятно. И он думал: будь такой талант в наши дни, как Глинка, он сумел бы раскрыть и переложить на музыку другой мир, другую жизнь - бодрую, счастливую.
Мартьянов, удивленный и несколько пораженный, думал: "Какие-то заунывные песни, от них несет стариной, хочется грустить. Красноармейцы любят боевые песни, а эти тоже нравятся".
- Музыка вызывает глубокие раздумья, - начал просто Милашев. - Нам надо научиться понимать ее, читать, как книгу. Музыка выражает наши ощущения, - он передохнул. - Жизнь для музыки - неисчерпаемый клад прекрасного. Прослушайте еще, как звучит мелодия Глинки.
Легко прикасаясь к клавиатуре, он пробежал пальцами по черному ряду и вскинул кисть руки. Кто-то глубоко вздохнул и затих, стараясь вникнуть в "душу" музыки.
- Хорошо-о! - протянул Лепехин. - Глинка словно девичьи песни подслушал, когда они дружно поют. Вслушаешься в такую песню и будто в жизнь вникнешь. Вся она тут! - и покачал стриженой головой. - Кто поет, тот и живет.
- Верно, верно! - поддержал его Милашев. - Чем больше жизненной правды, тем музыка сильнее волнует и действует на чувства человека.
Мартьянов, слушая Милашева, убеждался в правоте его слов. Он тоже любит слушать, когда поют другие. Разве он не заставлял петь Аннушку, когда она была молодой, не заслушивался, как переливается ее голос, и все просил, чтобы пела ему песни народные, старинные. Он и сейчас часто слушает ее, но голос жены уже не переливается так, как в молодости, а слушать ее все же приятно.
Мартьянов хотел понять музыку Глинки, как понимали ее другие, но не мог. Чего-то не хватало ему для того, чтобы заглянуть в "душу" Глинки.
"Вот, если бы чаще слушать музыку, можно было бы научиться и понимать ее". Ему припомнился один смешной случай. Мартьянов был на курсах "Выстрел". Товарищи пригласили его пойти на концерт. Выступал симфонический оркестр. Музыканты очень долго играли одну пьесу, и было похоже - она без начала и конца. Он не дождался окончания, ушел из театра, засидевшись почти до утра в подвальчике, где играл слепой баянист. Это была музыка! Он и сейчас ее помнит.
Лампочка, немного помигав, потухла. Никто в комнате не обратил на это внимания, кроме Мартьянова. Потухла лампочка, исчезли мысли о музыке, зато вспыхнули другие - об электростанции. Нет оборудования, нет трансформатора, скандал на весь гарнизон. Казармы и корпуса начсостава без света.
Мартьянов незамеченным вышел из комнаты. Забыв, что возвращался домой, он направился на электростанцию.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В гарнизон прибыли строительные батальоны, и все-таки людей не хватало. Три бригады Аксанова сначала работали на объекте, но были переброшены на заготовку леса. Форсировалось строительство городка начсостава. Отставали участки, где работали сезонные рабочие. Они просили повысить расценки, выдавать спирт или водку, чтобы не заболеть цингой и не ослепнуть.
Шафранович не знал, что с ними делать. Он закрывался в кабинете и не принимал рабочих. Их жалобы надоели ему. Он срывался со стула и бежал к Мартьянову, к Шаеву, заявлял, что не сработается с толпой сезонщиков, с "жалобщиками", приехавшими сюда "зарабатывать длинные рубли".
Тогда Шаев бросал работу в политчасти и шел к строителям. Приходилось говорить им о военной опасности, об усилении обороноспособности, о кулацких подпевалах, о враге, пробравшемся на важный стратегический участок.
- Что опаснее и тяжелее: временное затруднение, недостаток в керосине, спичках, спецодежде или нависшая угроза войны?
Он внимательно всматривался в рабочих, пронизывал их взглядом, разгоряченный Шафрановичем. Может быть, среди них и находились те, кто приехал сюда "зарабатывать длинные рубли", но было бы ошибкой считать их всех рвачами.
Угрюмые и недовольные строители молчали. "О чем они думают, какие заботы тревожат их сердца в эту минуту?" - спросил себя Шаев и продолжал:
- Что нужно делать сознательному рабочему: пролеживать на боку завоеванную власть или укреплять ее? Кто не работает, а хнычет о трудностях, разводит панику, тот помогает врагу! - запальчиво произнес он и тут же подумал; что мог незаслуженно обидеть людей. "Грубо сказал, вырвалось сгоряча", - осудил он себя. И опять пристальным взглядом пробежал по лицам рабочих. "Простые советские люди, быть может, честные и правдивые, а я так круто с ними. Не следовало бы так".
- Комиссар, зачем так говоришь? - услышал он голос и метнул глазами в ту сторону. Поднялся пожилой рабочий, рябоватый, с колючей бородкой, сдвинул старенькую кепку на затылок и громче произнес:
- У меня пятеро малых, мне накормить их надо, а работник я один. Почему начальник Шафранович корит нас длинными рублями, а выслушать жалобы не хочет, а? - На тонкой шее его вздулись жилы, глаза ввалились.
- Говори, - виновато сказал Шаев, - говори, товарищ.
И враз раздались отовсюду требовательные голоса, жалующиеся то на одно, то на другое. Шаев слушал их, думая, как опрометчиво он поступил, поверив раздраженному Шафрановичу, оболгавшему рабочих. Он укоризненно повел бровями в сторону инженера. У того дрогнули веки и поджались тонкие губы.
Рабочие справедливо жаловались на нехватку продуктов, необходимых товаров, на плохую пищу, приготовляемую в столовой. Они были правы.
- Разберемся, товарищи, и безобразия устраним, - заверил помполит. - Трудности будут еще, сами видите, в каких условиях живем, говорите о них прямо, на собрании, смело критикуйте начальника. Окажется толстокожим, не поймет, приходите в политчасть, разберемся, накажем за бездушие. А паникеров и нытиков разоблачайте сами, им не место в ваших рядах и на нашем ответственном участке.
Немного позднее, когда Шаев мог спокойно проанализировать все, что произошло, он, привыкший оценивать свои поступки, еще раз осудил себя за опрометчивость. "Как легко, поддавшись настроению одного человека, можно незаслуженно обидеть многих". Он забежал в штаб, встретил там Мартьянова и рассказал ему обо всем. Потом заглянул в политчасть и поделился своими соображениями с Макаровым. На душе его стало спокойно.