* * *
Шли дни. Жизнь в тайге установила свои порядки. Мартьянов просыпался до подъема красноармейцев. Он выходил из палатки а умывался снегом. Лицо и руки сначала обжигало холодом, но потом по всему телу расходилось тепло. Появлялся Гейнаров с накинутой на плечи шинелью, говорил:
- Холодновато сегодня.
- А ты попробуй-ка, понимаешь. За-а-калочка!
Мартьянов, набрав горсть снега, бросал в Гейнарова. Тот скидывал шинель и, оставшись в трикотажной сиреневой рубашке, вздрагивая, умывался снегом.
- Сутулишься ты, - замечал Мартьянов и шутил: - Не отдать ли в приказе, чтобы с шомполом за спиной ходил?
- Штаб сутулит, - отвечал Гейнаров, обтираясь махровым полотенцем, - переводи на строевую службу…
Мартьянов весело продолжал:
- Упражнение для сутулых: ноги на ширине плеч, руки вверх, поднимаясь на носках и слегка прогибаясь назад… Делай, ра-аз!
Из соседней палатки выскакивал Шехман. Сняв рубашку, он обтирался снегом и при этом подпрыгивал. Увидев старших командиров, он кричал:
- Гутен морген, доброе утро!
- Как снежок, морген? - смеялся Мартьянов.
- Зер гут, - отвечал Шехман и убегал в палатку, показывая пунцовую спину.
У дежурной палатки появлялся горнист и играл подъем.
Гарнизон мгновенно оживал. Палатки наполнялись говором, кашлем. Разносились команды старшин рот. И хотя команда подавалась одна, Мартьянов различал старшин по голосу и уже знал, что Поджарый вывел роту на утреннюю прогулку первым, Макеев - вторым.
Топали красноармейские сапоги по дороге. Слышались возгласы команды. Утренний туалет Мартьянова кончался.
- Скорее завтракать и можно начинать день.
Гейнаров привык к этой фразе Мартьянова. Они шли завтракать. Красноармейцы, возвратившись с прогулки, постукивали котелками, попарно умывались сзади палаток.
Восток становился багряным. Тайга синела, как далекие горы. Только контуры ее были все еще очерчены в нежно-фиолетовый цвет, и стаи ворон беспокойно кружились, оглашая криком распадки.
- Денек прибывает. Раньше вставали затемно.
- Да, - отзывался Мартьянов, - чем длиннее день, тем лучше для нас - больше сделаем…
Он небрежно кивал в сторону моря:
- Не нравятся мне вчерашние радиосводки. Японские военные круги беснуются… прозевали. Под носом у них перестроилась Красная Армия. Границы замкнула. Забавно рассуждают: на месяц опоздали. Теперь вспышку-то откладывать приходится. А мы крепче будем. Вот только деньки коротки. - И вдруг, словно вспомнив что-то, заговорил чаще: - Михаил Павлыч, ты вот вчера рассказывал об Амвенском мире. Наполеон его придумал. Башка была-а! Создал передышку, чтобы подтянуть силы и выступить против Англии. Говоришь, не удалось присоединить Англию к Франции, но ведь он ничего не проиграл? Хорошо придумано! Каждый час для нас дорог, за передышку драться надо…
- Узел событий завяжется вокруг КВЖД, - заметил Гейнаров. - Здесь может вспыхнуть война.
- Дорогу мы не отдадим. Дорога наша мужицкими мозолями построена. А все-таки, я так думаю, война вспыхнет здесь, около нас, на Востоке.
- О Западе тоже надо помнить, - многозначительно произнес Гейнаров. - Пока живы господа капиталисты, каждый день порохом пахнет.
- Ты понимаешь, - горячо сказал Мартьянов, - интересное время: мирное и тревожное, почти военное. Я вот люблю, когда ум и мускулы напряжены, готовы к схватке. Внутри словно огонек гражданской войны теплится, понимаешь? - Он вдохнул утренний воздух и досказал:
- Наша сегодняшняя жизнь чем-то напоминает партизанские дни: там борьба и тайга и здесь тайга и борьба. Замечательно!
Они подошли к палатке. Каждый раз, глядя на дощечку "Столовая начсостава", привешенную Шехманом, все улыбались. Навстречу выходили командиры, здоровались. Обменивались мнениями о работе на объектах, делились планами, рассказывали о недостатках.
- Лесопилка косяки не пилит.
- Опять Шафранович, - возмущался Мартьянов.
- Лесозаготовщики не справляются с заданиями.
- Что-о? - переспрашивал Гейнаров. - Я ведь вчера добавил пять человек.
- Не хватает топоров, пил… Аммонал на исходе.
Вопросы сыпались, как на докладе. Мартьянов отвечал односложно.
- Товарищи! Побольше думайте о передышке, поменьше о трудностях. Настойчивости прибавьте, понимаете, настойчивости… Дело размахнули с вами большое. Вся страна на нас смотрит.
Вот он, трудовой день! Мартьянов начинает его до завтрака. Сидя за свежесколоченным столом, еще пахнущим елью, он говорит Гейнарову:
- Сначала заглянем на объекты: я на южный, ты на северный сектор. Передышечку бы нам побольше! Как она необходима! А радиограммки вчерашние, Михаил Павлыч, нехорошие: понимаешь, от них так и несет грозой. Прошла бы эта туча стороной, тогда сделаем много…
ГЛАВА ШЕСТАЯ
С борта парохода "Тобольск" получили радиограмму. Мартьянов торопливо стал собираться на маяк.
- Иду на лыжах. Приготовлены?
Дежурный принес лучшую пару норвежских лыж.
- Проверим бегоушки, - и протер ладонью лыжи, - не то…
Появилась мазь, тряпка. Мартьянов зашел в палатку, сел около печки и стал старательно натирать лыжи мазью.
- Вот так надо! Лыжи и винтовка любят ладку и смазку, понимаешь? - Его глаза ласково и строго смотрели на дежурного.
- Я мазал, товарищ командир.
- А нужно натирать, Мыларчик, - Мартьянов протянул лыжу красноармейцу и спросил: - Ну, как? - вынул табакерку, железную коробку из-под папирос, и закурил. Мартьянов заметил, что красноармеец что-то мнется. Догадался.
- Что, табак вышел?
- На исходе оказался, товарищ командир.
- Отсыпь немножко… Скоро будет в достатке, пароходы прибывают. Табаку нет - терпимо, фуража не хватает - хуже.
- Ага! - сказал красноармеец, с наслаждением затягиваясь дымом от толстой папироски, похожей на рог. - Это-о не беда-а, зато город свой строим, - произнес он с гордостью.
Мартьянов с большим уважением взглянул на Мыларчика. Да, здесь, в тайге, закладывается огромное начало, понятное не только ему одному, а родное и близкое многим. Значит и красноармейцы живут строящимся городом. Мартьянов, не признаваясь самому себе, иногда думал о том, что хозяйственные работы утомляют бойцов. Столько трудностей в их жизни! Ему хотелось, чтобы все полюбили строящийся гарнизон так, как любил он, зажглись его желанием творить и отдали бы свои силы созданию города. Мартьянов был убежден, что смысл жизни сегодня заключается в строительстве фундамента социализма. И слова Мыларчика оказались созвучными с мыслями Мартьянова.
- Беда не беда, но нехорошо, - ответил он красноармейцу.
- Ничего-о! - с той же уверенностью сказал Мыларчик.
Мартьянову захотелось поближе узнать собеседника, и он спросил, откуда тот родом.
- Я-то? Тутошний, нижнеамурский, - запнулся и досказал: - бесколхозный еще…
- Будешь в колхозе, к этому все идет. О городе говоришь, а в городе-то жил? Ну ничего, еще поживешь, - торопливо проговорил Мартьянов.
- Я мечтаю, товарищ командир, ну, вот и вижу город…
- Мечта! Хорошая штука - мечта, Мыларчик. Без нее в жизни нельзя, понимаешь? Мечта человека в люди выводит, путевку в жизнь дает. Мечта - очень необходимая нам вещь. Сила в ней большая заложена.
- Еще бы! - докуривая цигарку, промолвил растроганный боец.
Мартьянов вышел из палатки и, насвистывая, стал пригонять ремни лыж к валенкам. Кобура и планшетка сползали, и он то и дело отбрасывал их за спину. Закрепив ремни, командир, легко, помахивая лыжными палками, минуя палатки, направился к бухте. Вслед ему долго смотрел дежурный Мыларчик. И когда фигура Мартьянова скрылась за поворотом, красноармеец с теплотой произнес:
- Этто-о командир!
Мартьянова не оставляли мысли, поднятые разговором с красноармейцем. И, оглядывая горы, залитые косыми лучами низкого солнца, он снова думал о городе, об его будущем. "Неизвестно, что таится в недрах здешней земли. Быть может, уголь, нефть, руда, золото? Золото! К чему оно? Важнее уголь, нефть, руда". В сравнении с ним золото тускнело в глазах Мартьянова. Люди - живая сила, строительный материал - железо, бетон, лес - были таким золотом, цену которого хорошо знал Мартьянов. Побольше бы этого золота в его руки.
"Обнаружится здесь руда, уголь, нефть, - размышлял командир, - и по склонам гор задымят трубы, воздвигнутся заводы, возвысятся копры, поднимутся вышки. В бухте можно сделать прекрасный порт. Порт - это будущее города".
Мартьянов пытался представить себе, каким будет порт. Дикие, крутые берега оденутся гранитом, вокруг вырастут постройки. В седловине горы разместятся пакгаузы, склады. Бухту опояшет железная дорога. Чтобы сделать закрытые от моря причалы и пристань, вот здесь, где он идет на лыжах, придется построить мол.
Но больше всего Мартьянов думал о людях. "Скоро будет Шаев. Как-то он завернет дело?.. Не заупрямился бы! Были у него такие помполиты. Ох, много возни с ними: говоришь им одно, а они делают другое, в результате - вечные споры. Начать бы работать рука в руку".
Мартьянов ждал своего заместителя, но готовился осторожно принять Шаева. Подходя к маяку, он подумал о лоцмане Силыче. Мартьянов знал его по отзывам и характеристике штаба ОКДВА. Лоцман работал на маяке с тех пор, как десант японских интервентов высадился на берег с корабля "Мацмай-Мару" и две роты солдат несколько месяцев жили и хозяйничали здесь: жгли тайгу, вывозили лес на острова, помогали белой России громить революцию, уничтожать красных. С этим-то человеком и должен был говорить Мартьянов, возложить на него ответственную задачу - встретить пароходы и впервые завести их в зимнюю бухту.