- Как, Селебе, ты узнал это? - заинтересовался Даукен.
Он с первых дней путешествия стал так называть Селевина.
- У черепах легко узнать возраст: каждый щиток ее панцыря, ежегодно увеличиваясь, образует годичные полосы. Сколько полосок на щитке, столько и лет черепахе. Точно так же узнается возраст дерева на срезе ствола. В благоприятные годы черепахи растут быстрее, и тогда расстояние между полосками шире. Черепахи могут жить десятки лет.
- У нас никто не знает этого! - воскликнул Даукен. - Теперь я расскажу своим детям, а те передадут внукам! Спасибо тебе, Селебе, за науку.
Вечером Селевин пошел побродить по окрестностям лагеря.
Косые лучи низкого солнца освещали на щебнистой пустыне серебристо-белые пятна. Это были тенета пауков, натянутые у входов в брошенные норки грызунов или просто между камнями.
"Каких же мух ловят эти хищники? - подумал Селевин. - Ведь здесь их почти нет". Виктор Алексеевич сел на землю около одной особенно крупной паутины. Он успел написать несколько страниц дневника, но ни одно насекомое за это время не попало в тенета.
На обратном пути к лагерю ему повезло: из-под ног его выскочила кобылка и угодила прямо в паутину, раскинутую между камнями. На глазах у Селевина тут же из-под камня выскочил небольшой паук, укусил кобылку за заднюю ногу и отскочил в сторону, на край тенет. Укушенная ножка насекомого сразу отпала от тела: "сработали" особые ножички, отсекающие ножки кобылок.
Паук немного помедлил: за это время его яд должен убить жертву. Затем спокойно подполз к кобылке, схватил за укушенное место и унес в глубь своего подземелья, под камень... одну ногу!
Пока не стихли колебания паутины, кобылка вела себя, как мертвая, а затем вдруг резко щелкнула оставшейся ногой и выскочила из паутины. Она была спасена!
Селевин медленно шел к лагерю, размышляя над инстинктом насекомых, который руководит их поведением иногда с удивительной целесообразностью, как, например, у этой кобылки, и с поразительной "глупостью", как у паука, схватившего только сухую ножку.
Кругом чернела щебнистая пустыня. В стороне Селевин увидел Бориса, который старательно переворачивал камни и укладывал их нижней, светлой стороной вверх.
Борис заметил Селевина только тогда, когда тот остановился за его спиной. Студент растерянно поднялся, и румянец смущения выступил на его загорелом лице.
- Что это вы делаете? - спросил Селевин и тут же увидел на черном фоне щебня слова:
- "Привет лю..."
Селевин улыбнулся:
- Ладно, ладно, никому не скажу... пусть это будет и тайной столетий, ведь пустынный загар на щебне образуется тысячелетиями. Солнце выпаривает из камней марганцево-железистые окиси, и камни темнеют, покрываясь пустынным загаром. Вы это здорово придумали! Перевернув камешки светлой, незагорелой стороной вверх, вы написали эти слова в века! Надо на всех остановках в щебнистой пустыне "писать" даты прохождения нашей экспедиции и вообще "переписываться" с будущими исследователями и жителями пустыни.
Однажды вечером на привале зашел разговор о городе.
Даукен сказал, что знает одного ученого, который живет в Алма-Ате.
- Кто он, может быть и мы знаем его? - спросил Селевин.
- Начальник музея, я был проводником в его экспедиции по реке Чу.
- Что же ты раньше не сказал об этом?
- Но ведь ты не спрашивал, Селебе.
- А я-то думаю, откуда мне знакома твоя фамилия! - воскликнул Селевин. - Теперь я вспомнил: перед самым выездом в пустыню я получил письмо от директора музея с ответом на мои вопросы о подробностях его последнего путешествия по Чу. В этом письме он упоминает о проводнике Кисанове. Так, значит, это ты и был! Письмо со мной. Оно интересное. Сейчас я его найду и прочту. Боря, подбрось в костер.
"...Тяжелы, изнурительны три дня пути по пескам.