- Выходит, я вру? - вскипел Богданенко. - Куда гнешь?
- Вовсе не обязательно обманывать, - твердо подчеркнул Матвеев. - Это грубо. Можно желать много хорошего, полезного, но при этом заблуждаться. Каждому из нас хочется выглядеть в лучшем виде. Но тут и начинаются ошибки. Промазал где-то, недоделал, недоглядел, так уж и признался бы в этом, так нет же, за это ругать будут, а взбучку получать неохота. Вот и подмалевал малость, а потом, глядишь, и вошло это в привычку. Ну, а почему промазал? Мы с вами, Николай Ильич, на этот счет уже немало толковали. Скользите вы в производстве по поверхности, а в глубину не спускаетесь. Тут на поверхности все "в общем и целом", средние цифры, без лица, согласно этим цифрам план выполняется, экономические показатели на уровне, что ни цифра, то козырь. Но спуститесь-ка в глубину. Ведь там совершаются невидимые сверху процессы, сама жизнь, воздействующая и на состояние производства, и на общественные, и на личные отношения. Вы ее с поверхности не видите, стало быть, этой жизнью внизу не управляете, и наконец приходит момент, когда за это приходится оплачивать счет. Сегодня надо платить по счету за несчастье на зимнике, завтра формовочный пресс окончательно сломается, и весь завод встанет, другого пресса у нас нет, и запасных деталей к прессу тоже нет, потом еще что-нибудь в подобном же роде…
Богданенко набычился, не находя, что возразить Матвееву. В кабинете началось шушукание. И Полунин, и его акт, и вообще происшествие на зимнике сразу отошли куда-то на задний план, так как, оказывается, все это было второстепенное, частное, а существовало другое, самое главное, самое важное, о чем Корней пока лишь догадывался и чего Полунин в своем разбирательстве даже не коснулся. Да ведь и в самом деле, разве можно вести речь только о том, что кто-то на зимнике не закрыл скважину и в нее упала Наташка Шерстнева, когда не выяснена основная, ведущая причина, откуда все зародилось?
Воспользовавшись коротким замешательством, Козлов, взволнованный обращенным к нему обвинением, налил из графина полный стакан воды, не отрываясь, крупными глотками выпил ее и продолжил вслед за Матвеевым:
- Мы, как те пушки, оторванные от тыла. Стоим на переднем крае, надо стрелять, а снарядов в достатке нет. Вместо боеприпасов получаем от вас выговора! Пробавляемся энтузиазмом людей, их совестью и терпением.
- Обиду высказываешь? - насмешливо спросил Богданенко.
- У него обида наша общая, - вступился Семен Семенович. - Ведь знаете, у кого что болит… Вот вы в меня пальнули: оборудование барахлит! Правильно пальнули, я за оборудование отвечаю, с меня и спрос, но позвольте вас тоже спросить: из глины, что ли, мне запасные детали лепить или на ходу ремонтировать? На складе у Баландина пустые стеллажи, вы нормативы по запчастям боитесь превысить, а график предупредительных и капитальных ремонтов, хотя вами и утвержден, да останавливать оборудование нельзя, вы не разрешаете. Так и гоним машины на износ, добиваем, хотя, как известно, не стань коня кормить, поезди-ка на нем, не выпрягая из оглобель, далеко не ускачешь. Почему это, Николай Ильич, до вашего прихода к нам на завод, обеспечению производства, его тылам, заделам уделялось особенное внимание? И кирпича мы давали больше, и качество его повышали, и люди без дерганья получали нормальный заработок. Ну, а теперь мы не механики, мы просто пожарные…
- Я не намерен копировать прежние принципы и способы, - сдерживая раздражение, ответил Богданенко. - По-моему, всякое, даже временное сокращение выпуска продукции - антигосударственная практика! Не ломайте машин, вот вам и решение проблемы. А то, что я не позволяю зря деньги транжирить, за это с меня голову не снимут. Трест нам планирует убытки, - завод старый, полукустарный. По себестоимости он всегда тянулся в хвосте. А я, это вы на усы намотайте, на последнем месте быть не желаю! Не привык! У меня даже слова такого в обиходе нет - "не могу"! Все можно! И я иду к тому, чтобы отказаться от дотаций, работать на самоокупаемости, без убытков! - Он выдержал паузу, по привычке, очевидно, заложив пальцы левой руки за борт кителя. - Но вообще, если уж рассуждать справедливо, то всю эту вашу кустарщину, завод, старую рухлядь, давно пора бульдозером спихнуть в овраг!
От этих пренебрежительных слов лица у людей, сидевших в кабинете, кроме Артынова и Полунина, сразу сделались серыми. Задели они и Корнея. "Ну, это ты зря так шумишь, товарищ директор", - возразил он мысленно и тут же вспомнил, как однажды сказала мать: "Бог забыл наделить Косогорье благом. Но жители и на глине развели сады. Потому как руки дадены для труда, а язык не для того, чтобы хулить хлеб, который едят. Не хули, но сделай лучше, коли сумеешь!"
- Не родня вы заводу, Николай Ильич, - вдруг грубо и жестко сказал Яков Кравчун за всех. - Наш завод всегда честно служил свою службу.
- Как, то есть, не родня?
- Вам доверили им руководить, - еще жестче добавил Яков, - подымать, а что получается?
- Молод еще ты! - поглядел на него свысока Богданенко. - Только лишь из скорлупы вылупляешься!
- А ведь возраст-то здесь ни при чем, Николай Ильич, - не вытерпел и вмешался до сих пор молчаливо сосавший потухшую трубку Антропов. - Вам бы самому-то поучиться надо, изучить бы обстоятельно кирпичное производство.
- За год я здесь горелой глины понюхал достаточно, и то, что мне надо знать, знаю не хуже любого из вас, - опять свысока сказал Богданенко. - Да и к чему вы затеваете подобный разговор?
- К тому, Николай Ильич, - что все ваши "новшества" и намерения никак не согласуются с тем, в чем нуждается производство, - хотя и мягко, но все же настойчиво продолжал Антропов. - Рабочий идет на смену не терять свое время на простои, на поиски инструмента, какой-нибудь лопаты или кирки. Ему надо заработать, и чем он больше заработает, тем лучше и выгоднее для завода, - он больше продукции выработает, и, стало быть, обойдется продукция дешевле. Выходит, надо бы начинать подымать производство снизу, оттуда, от рабочего места, а вы давите сверху.
- Вот так каждый старается поучать, - обращаясь больше к Полунину, с некоторым вроде недоумением развел руками Богданенко. - Он, видите ли, грамотный, а другие ни черта не смыслят.
- Вернее, снизу и сверху, по всем линиям, да не наскоками, а по техническому плану и экономическому расчету, - уточнил Семен Семенович.
- А я вот как действовать начну: рублем мерить и контролировать. Получи свое и отваливай, но план мне выдай сполна, а не уложишься в лимиты, - держи ответ! Кивать на Богданенко не придется.
- Эх, Николай Ильич, - стукнув нетерпеливо кончиком карандаша по столу, поднял голос Матвеев, - как это вы ловко поворачиваете все задом наперед. Отличное дело - хозрасчет цехов - превращается у вас в пугало. Ведь от него никто не откажется. Давайте! Хоть сию минуту! Еще вам и спасибо скажут. Но для хозрасчета одного вашего приказа, извините, совсем недостаточно, надо иметь разумные экономические расчеты, реальные лимиты, нормальное снабжение и самостоятельность. Если уж хозрасчет, то дайте начальнику цеха или мастеру участка полную самостоятельность, бросьте его поминутно опекать, вмешиваться в его распоряжения, перестаньте-ка его подменять.
- Самоустранись, - насмешливо подсказал Богданенко.
- Наоборот, беритесь свою роль играть: правьте, направляйте, решайте основные общезаводские задачи. Всякому свое! И пусть каждый за свое дело отвечает сполна.
Корнею показалось даже, что все здесь присутствующие, хотя и говорят об одном и том же и стремятся доказать друг другу, как лучше работать, но не смогут договориться, все они разные по характеру, и каждый считает себя правым, не уступает, а в конце концов получается у них разлад и несогласованность.
- Ну, теперь их скоро не разнимешь, - глупо ухмыляясь, зашептал на ухо Корнею предзавкома Григорьев. - У нас, брат, на каждой оперативке драчка. Как директор с главбухом сцепятся, так и пошло…
"А ты швабра! - зло подумал, взглянув на него косо, Корней. - Какой чудак тебя в завком-то подсунул?"
Григорьев еще раз просыпал легкий смешок и, склонив голову, повернулся к Волчину, тот оттолкнул его плечом и раздельно, с промежутками отчеканил:
- Хватит уже, товарищи! На партийном собрании разбирались. Довольно бы! Не надо распространяться. Не место. Не время. Продолжим обсуждение акта. Не надо отклоняться.
- Да, не надо отклоняться, - словно эхо, повторил Полунин. - Речь идет о конкретном случае.
Но Матвеев не подчинился.