- Ругать я тебя стану завтра, на досуге, а теперь скоренько беги ко мне домой, - дружелюбно потрепав Тоню по плечу, сказал Семен Семенович. - Разбуди мою Елену Петровну. Пусть откроет комод. Забери с собой все, что там осталось. Все резцы - малые и большие.
- А если не найдется?
- Пошарь как следует.
За поселком, над степью, в лиловых полосках дотлевали остатки вечерней зари. Проливали холодный свет электрические лампы на столбах, и мельтешили возле них бабочки, как хлопья снега.
Прямо из проходной Тоня перебежала через бугристый пустырь. У круглого болотца, на мшистом берегу, подвернув головы под крылья, спали белые гуси. Вожак приподнялся, вытянув шею, негромко гагакнул, гуси зашевелились.
За пряслом, в переулке, темнела крапива. Горожено было прясло тонкими жердями, перевитыми на кольях черноталом, точь-в-точь, как в деревне. И так же вот росли там крапива, полынь, репейник и лебеда. И еще там была, в домашнем огороде, ее, Тонина мать, а руки у нее натруженные, от них вкусно пахло землей, парным молоком и хлебом.
В этом заглохшем переулке Тоню никто не видел и не слышал, и она, уткнувшись лбом в сухое, шершавое прясло, дала наконец волю слезам, оплакивая свои неудачи.
Плакала беззвучно, накопившиеся за много времени слезы лились сами, а после того, как они кончились и глаза высохли, она еще постояла немного, отдышалась.
С озера тихо нахлынула волна прохлады, растеклась по переулку, все освежая.
И опять к Тоне пришло воспоминание из детства. Там, дома, в деревне, из-под горки скатывался холодный родник, вода в нем, всегда чистая, прозрачная, отдавала мятой. Перед сном, умывая этой водой, мать приговаривала:
- Ну, вот и ладно, ягодка-вишенка моя! Что было, так вроде и не бывало. Водичка-то всю усталь на себя приняла.
Дорожка здесь в переулке укрывалась мягким конотопом. О нем, о конотопе, в деревне, бывало, рассказывали сказки как о траве-мураве, и будто по ночам расцветает посреди этой травы-муравы крохотный обоянь - алый цветочек, от которого приходит душевная крепость.
Тоня уже миновала переулок, когда за палисадником, совсем близко пропела гармонь. Бросил кто-то целую пригоршню голосов и замолк. Затем еще раз бросил и еще и опять замолк.
Это Мишка Гнездин разогревал пальцы. Широкий ремень гармони рассекал его белую рубаху от плеча до пояса. Рядом, держась за частокол, стоял Корней.
- Сбегу от Лепарды, - пьяно заикаясь, говорил Мишка. - Ведь она не потаскуха, не шваль, а вполне порядочная женщина. Ну, хоть криком бы кричала, что ли, на все Косогорье, какой Мишка сволочь. Ты знаешь, Корней, ведь я натуральная сволочь. Дармоед…
- Дерьмоед, - сыграл словами Корней.
- Почти да! - мирно согласился Мишка. - Все дерьмо, а я шакал! Сам себя набил бы по морде.
- А ты брось и стань человеком, - усмехнулся Корней.
- Для кого стать человеком?
- Для себя.
- Так нужен ли я себе?
- Кому же еще?
Мишка рванул гармонь, пробежал пальцами по ладам.
- Все без интереса! Как щенок: тычусь мордой, скулю, а кончаю тем, что лакаю пакость. Хочешь выпить со мной? Айда, двинем куда-нибудь, завьем дым коромыслом…
Он покачнулся, ухватился одной рукой за Корнея, но Тоня кинулась на него и оттолкнула.
- Не смей! Не смей!
Ее неожиданный налет ошарашил Мишку. Гармонь с протяжным стоном свалилась на землю. Мишка выставил вперед ладони.
- Тю, нечистая сила! Это ты, Тонька?
- Убирайся прочь, - уже слабее и не так решительно снова оттолкнула его Тоня.
Корней шагнул ей навстречу, было заметно, как он обрадовался. Однако у нее хватило сил переломить желание побыть с ним.
- Гордая, - добрым тоном произнес ей вслед Мишка.
- Обожди! Куда ты мчишься? - сказал Корней.
Он шагал крупно и еще несколько раз приказывал "обождать", но Тоня не остановилась и ничего ему не ответила, потому что слова, которые созрели на кончике языка, были очень жесткие.
Елена Петровна еще не ложилась спать, в кухне горел свет.
Тоня постучалась в воротца.
Корней повернул обратно. Туда, в дом своего дяди, он не захаживал уже много лет.
13
После полуночи слесари унесли из мастерской последние оси. Семен Семенович закрыл конторку, потушил в мастерской все лампы и, проводив Тоню до проходной, опустился по тропе в карьер.
Небо мерцало, по нему плыли туманы Млечного пути, выписывая крутые дуги, падали звезды. Попыхивали выхлопные трубы сушилки: пых! пых! пых! На горбатом гребне террикона, почти у звезд, мигал одинокий фонарь. Туда, на гребень, поскрипывая, вползала нагруженная шлаком и половьем вагонетка. На крыльце вахты Подпругин напевал от безделья: "И да-а-а-а-а черна-а-а-а-аая дубро-о-о-о-о-овушка-а-а-а"… А в конторе, у открытого окна, устало сгорбив плечи, директор завода Богданенко курил папиросу. И никого вокруг. Только он один, освещенный сзади настольной лампой; стоит и курит.
Корней дожидался Тоню у общежития, терпеливо, с твердым намерением покончить с "игрой в эмоции".
Миновать его не удалось. Он схватил ее за руки, потом притянул к себе и поцеловал в губы, словно Тоня сама этого хотела, до последнего дыхания. Еще и еще, по-хозяйски. Наконец, все же дал ей передышку, она уперлась локтями ему в грудь и вырвалась.
- Не надо! Поздно уже. Я устала и хочу спать. И вообще, ничего не надо!
- Перестань дурить, - строго приказал Корней. - Не то налетит принцип на принцип. Слишком ты требовательна.
- Давай отложим, - уклонилась Тоня. - Сейчас не могу. У меня сегодня была трудная смена. Я наволновалась и устала. Хочу спать…
- Не ври.
Он решительно не принимал никаких отговорок.
- Чего ты от меня требуешь?
- Совершенно ничего.
- Тебе нужно оторвать меня от родителей…
- Нет!
- Или ты не поняла еще, что я далеко не ангел. Мне из царствия небесного не успели выдать крылья и золотой круг на голову. У меня есть нервы, характер, свой собственный взгляд, как надо жить, как себя ставить перед людьми. Я не штампованный герой, каким хочет стать Яшка! Я ведь сразу догадался, отчего ты взбрындила! Не полез в скважину за Наташкой! Пожалел новый костюм! Рассердился на дурака Чермянина! Струсил! Еще что?
- Довольно и этого, - сказала Тоня. - Ты не обязан быть ангелом, но я любила тебя как человека.
- Любила?
- Да!
- А теперь?
- Не знаю! Наверное, еще люблю, только не тебя, а того, который меня тоже любил и уважал во мне не девку, а друга. Тот, прежний Корней, был лучше тебя.
Оба не уступали. Корней снова применил силу: облапил и начал целовать. Вырываясь, Тоня нечаянно ударила его по лицу.
У себя в комнате, не раздеваясь, она бросилась лицом на подушку.
Корней еще постоял немного, вытирая щеку. Кисло усмехнулся:
- Как цыпленок лягнул. А если бы сдачи получила? Ведь зашиб бы…