Когда мы высохли под жаркими лучами солнца, Лялька отряхнула руки, нырнула в свой вигвам и вытащила она оттуда… Что бы вы думали? Свой акварельный портрет, который я писал в мастерской, а потом приносил показать дядюшке Фролу и оставил его в комнате Аполлинарии Васильевны.
Сейчас же, при ярком солнечном свете, я отлично видел, что и рисунок кое-где неточен (с анатомией малость нелады), и свежести не хватает (акварель ведь на одном дыхании пишут, не елозят кистью по одному и тому же месту), и выражение глаз можно было бы сделать живее.
Но Лялька глянула на мою перепуганную физиономию и, кажется, немного подобрела.
- Ты рисовал?
- Фрол-то ведь сказал тебе?
Я хотел ответить: "Чего спрашиваешь, самой ведь все известно!"
- Это ведь так, набросок, - поспешил я уверить, что могу "нарисовать" гораздо лучше. Не стал я поправлять Ляльку, что акварелью, так же как и маслом, не "рисуют", а "пишут".
- Мне нравится, - склонив голову набок и с интересом рассматривая свой портрет, сказала она и неожиданно изрекла топом, не терпящим никаких возражений:
- Поедешь учиться в художественную академию или поступишь в Строгановский. Хватит нам и одного дилетанта…
- Кого ты имеешь в виду?
- Твоего дядюшку Фрола.
- Если бы не война, он бы не был дилетантом. Когда будущие художники, кто после войны в вузы пошел, в люльках качались, дядя Фрол ходил в атаку и кричал "Ура!"
- Кое-кто и после войны успел и художником, и писателем стать, - тут же возразила Лялька.
"Тема, например, "писатель", - чуть было не ляпнул я. - В "Пионерскую правду" стихи посылал: "Как ханыги портят книги". Так что же, если не художник и не писатель, так уж и не человек? Попробуй, стань хорошим модельщиком или лекальщиком, да просто - слесарем или столяром, поработай, например, у нас в мастерской! Тот же дядя Фрол, после того как отвоевал, вместо того чтобы учиться живописи, стал экономистом, вернулся в Костаново и своим горбом поднимал здесь сельское хозяйство!"
Вслух я, конечно, ничего не сказал, а терпеливо дожидался, что последует дальше.
- Ты знаешь, - рассматривая портрет, сказала Лялька. - Я никогда не думала, что я такая, ну как бы тебе сказать, открытая и незащищенная…
- Ты добрая, Ляля, - сказал я, искренне обрадовавшись, что мне удалось передать в наброске именно то, что и хотел передать. "Схватить характер - это и есть главная задача художника" - так не раз мне говаривал дядюшка Фрол.
- Не подлизывайся, - с неприступным видом охладила мою радость Лялька. - Кормить буду позже, а сейчас у нас беседа об искусстве. Кого ты еще рисовал?
- Н…ну парней своих в палатке… Делал карандашные наброски…
- Покажешь мне. А еще?..
- В Костанове Аполлинарию Васильевну… Пожилых интересно рисовать - сложная, проработанная, определенная форма. А детей - трудно: никак характер не схватишь.
- Тоже пробовал?
- Мало.
- И пейзажи писал?
- Конечно…
- Где же ты так научился? - уже не скрывая своего одобрения, спросила Ляля.
- Там, где и все, сначала в кружке Дворца пионеров, потом у Фрола, третий год хожу в студию Дворца культуры.
- А мне ничего не говорил, - с обидой сказала Лялька. - Вернемся в город, покажешь мне все свои работы, я найду художников, пусть скажут, чего ты стоишь. И кто только надоумил тебя в медицинский поступать!
Я чуть было не ляпнул: "Ты пошла в медицинский, а я за тобой".
Вслух ответил:
- Не верил, да и сейчас не очень верю, что из меня может получиться художник.
- А ты верь. Доски строгать да кирпичи таскать найдутся и без тебя…
- Ну это тоже кому-то надо делать…
- Только не тебе, раз у тебя талант! Может быть, и я когда-нибудь смогу сказать своим подружкам: "А вы знаете, наш Боря поехал в Париж с выставкой своих картин!"
"Так уж сразу и в Париж?" - подумал я.
- По-моему, это слишком сильно сказано.
- Я знаю, что говорю. А портрет, если не возражаешь, заберу себе.
Как я мог возражать? Честно признаться, и писал-то его с тайной надеждой подарить когда-нибудь Ляле. Только не был уверен, понравится ли ей. А тут вдруг такая удача…
Но Ляля тут же охладила мой восторг.
- К сожалению, чтобы поступить и учиться, - сказала она, - опять-таки нужны деньги.
"Другие-то учатся!" - хотел я возразить, но не возразил, догадываясь, что она имеет в виду.
Лялька выдержала паузу и, глядя куда-то в сторону, спросила:
- Ты бы мог сделать для меня одно очень серьезное дело?
"Ну вот и о делах, - с разочарованием подумал я. - Это называется, пригласила купаться".
- Все, что ты скажешь, Ляля.
- Если, конечно, меня любишь, - добавила Лялька.
- Ты знаешь, что люблю. Но по пустякам я о таких вещах не говорю.
Меня взяло зло: "Что ей надо? Зачем она мучает меня? Пользуется тем, что я теряюсь в ее присутствии и просто горю ясным пламенем, стоит ей только подойти ко мне, а сама лишь дразнит!"
- Ну ладно, - сказала Лялька, - Я верю тебе. Но учти, дело это касается твоего будущего…
Начало настораживало. Я решил выждать, что последует дальше.
- Знаешь ли ты, сколько стоит икона Аполлинарии Васильевны "Христос в силе"?
Я с недоумением посмотрел на Ляльку: что это с ней? Хватит и того, что и Фрол и Тема только об этой иконе и талдычат.
- Ну и сколько же она стоит? - не очень понимая, куда клонит Лялька, переспросил я.
- А ты как думаешь?
- Ну… Фрол говорил, что, как произведению искусства, ей и цены нет. А сколько за нее могут денег дать, это, наверное, только специалисты знают.
- Очень много, - авторитетно сказала Лялька. - Может быть, пять, а может, и десять тысяч - целое состояние.
- Ну и что?
- Какой ты все-таки бестолковый. Неужели не понимаешь, что ее нужно продать. Отвезешь в Москву и продашь какому-нибудь богатому иностранцу. Тогда хватит денег на все и тебе, и мне.
"Хорошенькое дело! Что она, издевается?" Мысленно я очень живо представил себе, какой поднимется в доме переполох, вздумай я украсть эту икону. Аполлинарию Васильевну тут же хватит удар. Дядя Фрол застрелит меня из ружья, а тетя Маша проклянет до конца жизни и больше на порог не пустит. Нет, клонила Лялька явно "не туда". Ответил я ей, не выдавая себя, вполне серьезно:
- Фрол говорит, что эта икона - наша национальная гордость. Ей место в Третьяковке или в Музее изобразительных искусств. Да Аполлинария Васильевна умрет, если лишится ее!
- Но икона-то не Аполлинарии Васильевны, а моя. Бабушка ее мне завещала. У Аполлинарии Васильевны она только и висит, потому что всегда там висела, когда бабушка еще жива была.
- Ну так если она твоя, бери и продавай ее. Только тебя за такую продажу никто не поблагодарит.
- Самой мне нельзя, - вкрадчивым голосом возразила Лялька. - Сразу догадаются. А я хочу, чтобы ради меня это сделал ты. На тебя ведь никто не подумает, особенно после всех этих историй с часами и трубами.
"Так вот оно что! Хочет отомстить за Тему? Для того и позвала "купаться", чтобы самого в такую же историю втащить…"
Мне приходилось даже отворачиваться, чтобы не видеть Лялькины карие с золотистыми крапинками глаза и этот, настолько невозможно открытый лифчик, что у меня пересыхало в горле. Но все равно видел и загорелые Лялькины ноги, и атласную кожу на плечах и животе… "Далась ей эта икона, когда есть вещи гораздо важнее! - вертелось у меня в голове. - Как здорово пахнут ее пушистые волосы! Солнцем и медом!.." Я даже улавливал свежий запах ее кожи. Но мне совсем не нравилось то, что между нами сейчас происходило. Как с нею говорить? Отвечать в шутливом тоне? А вдруг она и не думает шутить?..
- Послушай, Ляля, - отводя глаза в сторону, попробовал я ее урезонить. - Что тебе всякая дурь в голову лезет? Ты соображаешь, что говоришь? А если это настоящий Рублев?
- Настоящий, Боренька… Тема эксперта приводил. Фрол даже из больницы убегал икону караулить.
- Леща он караулит, а не твою икону, - вырвалось у меня.
Хоть мы и пропадали все эти дни на сенокосе, но я точно знал, что дядя Фрол, одним махом разрубив свои отношения с киноискусством, полностью посвятил себя любимому занятию - поискам лещевой тропы. По причине коротких летних ночей спать почти перестал, ходит с фонарем по саду, выползков ловит, кашу варит, "бомбы" делает, речку с грузилом на веревке изучает - самые глубокие ямы ищет.
- Хороши родственнички, - в голосе Ляльки звучала издевка. - Один леща караулит, другого украсть икону не уговоришь… - Ей только и оставалось сказать: "Украдешь икону - твоя буду, нет - руки не подам".
Да что она, издевается надо мной, что ли?
- Если ты мне просто голову морочишь, - попробовал я ее урезонить, - то это с твоей стороны непорядочно. Выдумываешь какие-то приключения, дразнишь меня. Тут у нее вигвам, там ей икону укради, с лошадиными скачками, погоней на автомобилях, со взрывами и выстрелами. А потом скажешь: "Аполлинарию Васильевну топориком тюкни", как в знаменитом романе. Не жизнь у тебя, а зарубежный детектив!
- Какой же ты скучный! - разочарованно протянула Лялька. - Подумаешь, цаца какая! Ради меня мог бы и поскакать и пострелять! Не облупился бы!..
- Ну вот ты и скачи, и стреляй, а я буду тебе в психбольницу передачи носить. Как будто, кроме иконы, не о чем нам с тобой и поговорить!
- А о чем же?
- Да хотя бы о том, что здесь такая красота, мы с тобой вместе, солнце светит, птицы поют!..
- Солнце ему светит! - иронически протянула Лялька. - Птицы поют!.. Ты не передумал?
- Отстань.
- Идейный, значит?
- Считай как знаешь.