Солнце, спустившееся уже к самому горизонту, янтарными огоньками вспыхивало в ее волосах, мотавшихся из стороны в сторону, светилось в полупрозрачной ткани батника, через которую угадывались белые тесемки лифчика. Белая из тончайшей шерсти юбка сидела на Ляльке как влитая.
Спохватившись, я понял, что стоять и смотреть вслед торжествующей Ларисе довольно-таки смешно: еще подумает, что я из-за нее приехал сюда со студенческим отрядом (признаться, так оно и было).
Деловито оглядевшись, я подхватил халат, снова вскочил на цоколь, одним движением перемахнул через подоконник и очутился в коридоре больницы. Хорошо еще, что в это время никто здесь не проходил.
Я не знал, как определить ее совершенно неожиданный поступок. Хоть и поцеловала она меня, словно пупса, в нос, но все-таки поцеловала! А это было уже кое-что… Интересно, почему? Уж не за то ли, что я сказал: "Есть кому покупать ей часы". По-моему, за такие слова в пору оплеуху давать!
Не успел я осмыслить, что на самом деле произошло (радоваться мне или огорчаться), как от пристани снова донесся Лялькин голос.
- Не заблудись! - крикнула она. - Первый этаж, третья палата!
Хотелось в ответ крикнуть что-нибудь остроумное, но ничего толкового в голову не пришло. Да и не будешь же в самом деле орать из окна, когда проник сюда контрабандным способом…
Понятно - это чисто женская тактика: сотворить что-нибудь такое, чтобы потом с утра до вечера только о ней и думали, а самой чихать на меня: "Ля-ля-ля! Ля-ля-ля!.." "Черта с два! От меня дождешься!"
Я решительно накинул куцый халат на плечи и пошел по коридору. Теперь мне было ясно, что с нею происходит и почему она такая.
Тут я должен объяснить, с чего это мне приспичило сдавать вместе с Лялькой в мединститут и ехать вслед за нею со студенческим стройотрядом в Костаново. Всему причина - шурин дяди Фрола Тема. Правда, бывший шурин. Когда-то он был женат на младшей сестре моей матери (а дядя Фрол на старшей - тете Маше), но потом развелся и женился на манекенщице Симочке, у которой и воспитывалась Лялька. А родители Ляльки - кто-то из них родня Симочке - погибли в автомобильной катастрофе.
Пока Лялька была маленькая, Сима еще терпела ее, а выросла да еще расцвела, тут-то все и началось. Последнее время из-за Ляльки у Темы и Симочки скандал за скандалом. Потому-то Лялька и в стюардессы подалась и десятый класс экстерном окончила, почти год дома не жила…
Друзьям своим я говорил, что хорошо, мол, работать в стройотряде, когда есть к кому в деревне сбегать, молочка попить, редиской похрустеть. Дядя Фрол и тетя Маша и мне не чужие, да и Аполлинария Васильевна тоже. Много раз я проводил летние каникулы в Костанове, случалось, и одновременно с Лялькой. И дрались и мирились… А теперь вот оба, считай, уже взрослые…
У дяди Фрола я надеялся хоть иногда бывать с Лялей наедине, без ее назойливых, как мухи, подружек, всюду сующих свои носы, ужасно противных девчонок, которые, по выражению Аполлинарии Васильевны, "лезут тебе в глаза и уши, как ады́".
Спохватившись, что торчу в окне больницы безо всякого смысла и этим обращаю на себя внимание посторонних, я отправился искать третью палату, чувствуя себя неловко: такой молодой и здоровый, а голова у меня, с точки зрения взрослых, если бы они могли подслушать мои мысли, забита всякой ерундой. И это в то время, как совсем рядом лежат и мучаются люди, столько хлебнувшие лиха в свои молодые годы, что аукается им это лихо болью и страданиями и через тридцать пять лет.
Мне даже представить себе было трудно, что такое постоянная, то затихающая, то усиливающаяся, ноющая боль. Осколки, засевшие в теле, которые почему-то нельзя вытащить, мучают дядю Фрола и когда он сидит в своей колхозной конторе (работает дядя Фрол экономистом) и когда возится в саду или с пчелами, да просто - спит или обедает. А у меня, например, в жизни ничего не болело, за исключением пустяков, когда треснешься обо что-нибудь или тебя треснут…
Мучимый жалостью к своему дядьке и в то же время тягостным желанием поскорее уйти отсюда, я прошел по коридору и тихонько приоткрыл дверь, на которой синей краской была написана цифра "3".
Негромко покашляв, чтобы привлечь к себе внимание, вошел в палату.
Дядя Фрол
Дядя Фрол лежал, закинув руки за голову, лицом к двери. Едва я вошел, он подмигнул мне, будто ему вовсе и не было больно, сочувственно спросил:
- Никак Лялька задержала?
- Халатов в больнице не хватает… И потом у вас "тихий час", - пролепетал я охрипшим голосом, чувствуя, что краснею с головы, до пяток.
- "Тихий час" бывает днем, а сейчас вечер, - как бы про себя заметил дядя Фрол. - А халатов действительно не хватает. К тому же Аполлинария Васильевна далеко не всем их выдает.
Я промолчал, потому что насчет логики дядя Фрол кого хочешь за пояс заткнет. Да и что я мог сказать? Аполлинария Васильевна ни свою внучатую племянницу Ляльку, ни меня всерьез не принимала, это давно известно. И сейчас она решила оградить его от посещения здоровых, молодых и сильных, как будто мы в чем-то виноваты, что такие. Был же и дядя Фрол когда-то молодой и сильный! К тому же я точно видел, ему приятно, что мы с Лялькой к нему пришли.
Устроившись на стуле возле койки, я стал выкладывать в тумбочку всякую снедь, что натолкала мне в сумку тетя Маша.
Тягостное чувство жалости к Фролу, смешанное с ощущением вроде бы вины, что мне не понять ни его мысли, ни его состояние - снова охватило меня.
Война закончилась тридцать пять лет назад. Страшно подумать, как долго она дает о себе знать таким, как дядя Фрол. И вовсе не памятью о геройских подвигах, о которых написано столько книг и снято столько фильмов, не салютами в дни и юбилеи Победы, а муками и страданиями, как будто, отгрохотав залпами орудий и взрывами бомб, война не умерла, а лишь затаилась, рассыпавшись миллиардами мелких осколков, и каждый осколок кого-нибудь да поразил, застряв в "мягких" и "твердых" тканях, а то и в душах тех, кто потерял не только молодость и здоровье, но и близких и родных… Я даже представить себе не мог, чтобы меня могло ранить или убить. И так, наверное, каждый. Но ведь дядю Фрола ранило? К тому же на всю жизнь?..
Странное чувство владело мной здесь, рядом с больничной койкой дяди Фрола. Мне казалось, что он считал обыкновенным все, что пришлось ему пережить, потому что вместе с ним войну переживала вся страна. Мне же трудно было ответить, а смог бы я вынести все то, что пришлось взвалить на свои плечи ветеранам в роковые сороковые годы, а потом - еще три с половиной десятка лет жить и работать с осколками в теле? Какой же должен быть высокий болевой порог у моего дядьки, и как мне со своим микроскопическим опытом жизни при полном отсутствии заслуг перед обществом - далеко до него… То, что полностью поглощало меня: Лялька, провал на экзаменах в институт, дела в стройотряде, куда проник я тоже контрабандой, поскольку как был, так и есть никакой не студент, - все это было ничтожным по сравнению с масштабами, с какими всю жизнь имеет дядя Фрол. Но ведь и мое, близкое, тоже кому-то важно?.. Да хотя бы мне!.. Любая жизнь начинается не ахти с каких высот. Не ступив на первую ступеньку, не доберешься до верхней. Кто знает, может, и мне когда-нибудь доведется сделать что-то большое для близких и родных, дорогих мне людей, для своей страны?..
Я не знал, правильно или неправильно молодым мучиться чувством вины перед такими, как дядя Фрол, ветеранами, или только у меня такая беспокойная совесть. Но, честно говоря, очень хотел бы испытать себя, чтобы иметь право хотя бы приблизиться к тем вершинам, на которых для меня пребывал дядя Фрол.
Жалко мне было и тетю Машу. Переживала она за своего Фрола так, что и рассказать невозможно.
Заявился я сегодня к ней с первым пароходом, а она сама не своя. Дядьку твоего, говорит, в больницу увезли. Клавдий Федорович - наш костановский фельдшер - сделал ему перевязку, - хорошо что вместе строились, в одном доме живут. А потом видит, температура вроде кверху полезла, - своего соседа на дрожки и в больницу. Пока довез, думал, что растрясет…
- Когда это у тебя началось? - спросил я с участием.
- С весны сорок четвертого, - едва заметно усмехнувшись, ответил он.
- Да нет, я про обострение…
- Позавчера… Сидел дома, работал: читал, писал, считал. Занимался своими экономическими выкладками. Чувствовал себя вполне прилично: в работе всегда как-то легче… А тут, как назло, Тема пришел. Тары-бары на всякие темы. Советуется, как свои бригады шабашников разместить, да выпытывает, будет или не будет колхоз платить премиальные и прогрессивку… Ну эти вопросы его, в общем-то, понятны: только приехал, можно сказать первый день, никого и ничего еще у нас не знает, ответственность за своих строителей вроде бы чувствует… А потом смотрю, разговор сам собой на рыбалку повернул. Какая, мол, рыба да на какую насадку берет? Да где тут самые уловистые места. А потом и говорит: "ты тут давай работай, а я пойду закидные на леща поставлю. У вас, говорит, где ручей в речку впадает, наверняка яма: течение воду в обратную сторону крутит, по-нашему "суводь" или "улово" называется… А я это и без него знаю. И ведь точно угадал: в устье ручья самое рыбное место. Сколько годов на этой яме ловлю, и в ручье и в яме рыбу прикормил… Ну вот сказал так Тема, ровно по сердцу ударил, и пошел. А я остался и работать не могу. Все про его закидные думаю, где он их будет ставить? И до того разволновался, хоть всю работу к чертовой матери бросай!..