- Знаете, Игорь, вы мне все-таки импонируете, поэтому я дам вам один добрый совет! - продолжала Старикова. - Вы больше не пишите рассказы, зачем это вам? Неужели вы надеетесь стать писателем?.. Но вы даже не представляете себе, какая это тяжелая судьба!.. У нас же в редакции и Николай Иванович, и Олег - писатели. Вот, пожалуйста! Николай Иванович всю жизнь переделывает свой роман о войне - а издать его не может! Или Олег Егорычев. Пусть издал он две книжицы, но в Союз-то его не принимают! И я уверена, не примут, потому что Егорычев весь свой пыл уже истратил. Вы посмотрите: человеку сорок, а он уже весь седой, он уже старик!.. Семьи нет, позаботиться о нем некому - живет, как бог знает кто - кругом одни заплаты. Вот и выходит: мучают они сами себя - и не знают, ради чего! Зачем же страдать, если это никому не нужно! Если уж нравится вам писать - то пишите для газеты. И не надо ничего выдумывать: пишите о своих товарищах по работе. Как вы боретесь за выполнение плана. Как помогаете отстающим. Как ведется у вас социалистическое соревнование. Видите, сколько прекрасных тем!.. Короче говоря, надо уметь замечать каждый росток нового в нашей жизни - и писать об этом бодро, оптимистично. Тогда ваши материалы будут печататься не только в заводской газете, их охотно возьмут и в областную, и в центральную прессу… А рассказ свой заберите, и советую вам никому его не показывать. Понимаете, это что-то совсем не то… Зачем вам, здоровому красивому юноше, задумываться о разных матерях-одиночках и прочем. Вы живите новым, нашей прекрасной действительностью - и все у вас будет хорошо, вот увидите!
Спустившись со второго этажа, занятого заводоуправлением, Игорь открыл притянутую тугой пружиной дверь и вошел в роликовый цех. И сразу окунулся в парную, насыщенную запахами керосина, масел, эмульсии атмосферу одного из самых шумных на заводе цехов. Сотни станков рождали металлически звенящий гул, который обрушивался тяжелым ливнем на входившего в цех человека. Женщины-шлифовщицы, и молодые, и пожилые, с одинаково безразличными лицами стояли у этих станков и, точно заведенные куклы, бесконечно повторяющимися движениями рук перекладывали ролики по одному на желоба станков, по которым детали спускались к шлифовальным кругам.
Но хуже всего приходилось тем, кто работал на штамповочном участке. С оглушительным грохотом штамповочные машины вырубали ролики из прутков. Работали здесь и женщины, и мужчины: время от времени они заправляли в машины новые прутки, заменяли пустыми наполнившиеся кассеты. Работа была не такой уж трудной: в основном, стой да посматривай. Но всю смену эти люди должны были находиться на участке, терпеть расплющивавшую мозги канонаду.
Один из рабочих - немолодой уже низкорослый мужичок в застиранной, какой-то безжизненно-серой спецовке посмотрел на проходившего мимо Игоря долгим взглядом. Игорь не выдержал, отвернулся: столько было в том взгляде знакомой ему зависти!
Вспомнился кузнец Поликарпов, Разве у того легче работа? Разве тише громыхает молот свободной ковки?.. Но почему нельзя себе представить, чтобы Поликарпов вот так же тоскливо смотрел на кого-нибудь из тех, кто не привязан к рабочему месту, может свободно разгуливать по заводу?.. Ответ приходил сразу: у Поликарпова работа живая, даже творческая. Однако Игорь давно убедился: доля бездумного, бездушного труда - как у мужичка в застиранной спецовке или у самого Игоря - преобладает на заводе. Значит, бессмысленно призывать к творческому отношению тех, кто занят таким трудом. Вот как ему, Игорю Карцеву, призывать самого себя душевным образом разрезать трубы на кольца?.. А в газету его наверняка не возьмут, ибо не умеет, подобно Шатихину, писать простые и конкретные статейки о передовиках производства!
Понурый, словно оглушенный, вернулся Игорь на участок. Включил станок - завертелась зажатая в патроне длинная труба, прильнул к ее краю резец… Вот она вертится, эта двухдюймовая труба, стучит свободным концом о стенки полого шпинделя… Вот грызет ее узкая пластинка "быстрореза"… Ну, а ему, Игорю, что при этом делать? Как ему включиться душой в процесс, который вполне может совершаться и без его душевного участия?
Беспокойство переросло в страх. Что же, вот так всю жизнь: стоять и ждать, пока резец отхватит от трубы очередное кольцо?.. Потом передвинуть трубу, снова пустить резец и опять ждать?..
Игорь остановил станок и бросился к своему наставнику Сазонову.
- Николай, тебе сколько лет? - спросил Игорь.
- А что?
- Ну так…
- Гм… тридцать.
- А сколько из них ты на участке работаешь?
- В газету, что ли, надумал написать? - насторожился Сазонов. - Э, братец, не пойдет, про меня ничего не надо писать. Слышишь, я серьезно говорю!
Игорь даже покраснел.
- Я вообще в газету больше не стану писать. Ни про кого… - угрюмо сказал он. - Я о другом хотел… Вот скажи, Коль, ты хотел бы себе какую-нибудь другую судьбу?.. Или согласен всю жизнь здесь, на этих вот станках…
- Дак разве судьбу выбирают? - От удивления Сазонов взмотнул крупной головой с щекастым лицом. - Судьба - она и есть судьба. Какая досталась, та и твоя… А в смысле работы я тебе скажу то самое, что и всегда говорил: кому деньги для пользы нужны, тот их всюду заработает. Потому что будет работать, а не валять дурака… Ничего, Игоряшка, вот лет через пяток обженишься, детишек заведешь - и все-то тогда тебе станет ясно и понятно!.. Я, пока холостым был, тоже задумывался над разными вопросами. А теперь совершенно не тянет, ей-богу!..
Разочарованный Игорь пошел с Коршункову. Пришлось подождать: Коршункову не хотелось выпадать из четкого ритма, в котором операции на обоих полуавтоматах замыкались его точными и быстрыми движениями. Наконец Коршунков вырвался, подошел к столу с приборами и, оставаясь на своем месте, наклонился к Игорю.
- Ты чего такой мрачный? - спросил он.
- Пошли, покурим?
- А я только что… прямо здесь, у станков.
- Ну, ладно… давай, крутись дальше, - вяло проговорил Игорь.
- А ты что хотел-то?
- Ничего… Просто решил узнать, какое у тебя настроение.
- Нормальное! - с бодрой улыбкой воскликнул Коршунков. - Процентов на сто сорок нынче сделаю! А у твоего Сазонова в этом месяце самое большее было - сто тридцать. Такие вот пирожки, Игорек! Давай и ты - догоняй! Покажем этим дубам, как надо работать!
* * *
Пожилые работяги после смены домой не спешат: обязательно в душе под горячим дождичком отмоются, потом неторопливо, с перекурами-разговорами одеваются. А у молодых времени в обрез: под струйкой холодной воды из крана кое-как умоются, побросают спецовки в шкафчики на обследование рыжим тараканам, нарядятся в модные брюки и пиджачки - и разбегаются: кто в кино, кто на танцы или на свидание, а кто и за малышом в детский садик или ясли. Коршунков достал из своего шкафчика сверток. Разворачивая, сказал:
- Игорь, есть дело важное. Ты должен меня выручить!
В свертке оказались плитка шоколада и игрушечный бронетранспортер из пластмассы. Игорь с любопытством взял из рук Коршункова игрушку. Хорошо была она сделана: с проступавшими на броне заклепками, с вращавшимися колесами и башенкой пушки.
- Вот на таких машинках я в армии вдоволь накатался! - сказал Коршунков.
- На память, что ли, купил? - удивился Игорь.
- Не так уж там было уютно, чтобы всю жизнь вспоминать… Все это надо одному малышу отдать. Сможешь?
На волейбольной площадке неподалеку от блока цехов, из которого вышли Коршунков и Игорь, уже шла игра. Мяч высоко взлетал над сеткой, игроки, приседая, встречали его напряженно растопыренными пальцами или, с криком подпрыгивая, пушечными ударами посылали через сетку.
А в зеленом, с яркими клумбами сквере над фонтаном шипела высокая струя; поблизости от фонтана возвышалась мраморная стела с именами погибших в Великую Отечественную воинов-заводчан.
- А хорошо все-таки у нас на заводе, - щурясь от солнца, сказал Коршунков. - Прямо настоящий парк!..
- Ничего… - признал Игорь. И напомнил: - Так кому я должен вручить подарок?
- Надо бы это Зоиной дочери отдать… Сможешь?
- А почему я? Сам отдай.
Коршунков остановился, пытливо посмотрел на Игоря.
- Почему, почему… В этом-то вся загвоздка! Не хочется там появляться, понимаешь. Теснота у них в квартире… и вообще: еще подумают бог знает что. А мне надо, чтобы Зоя вышла поговорить. Ты передашь подарок - и она сразу догадается. Теперь все понял?
…Дверь открыла Зоя в коротком халатике, поверх которого был клеенчатый фартук; руки распаренные, лицо розовое, волосы растрепанные.
- А, Игорек! Проходи давай. Только извини за беспорядок: стираем!
- Да я, собственно… - Игорь топтался на месте, не торопясь переступить порог. - У меня дело-то на одну минуту. Даже меньше. Короче говоря, все это - твоей дочери.
- А что там такое?
- Ну увидишь…
- А от кого?
- От… да он внизу дожидается. Если можно - ты выйди к нему поговорить.
- Да кто там? - уже с тревожным нетерпением спросила Зоя.
- Ну, выйди, пожалуйста, - и все сама узнаешь.
- Ах, боже мой! - Зоя рассердилась. - Видишь, я же не одета! У Ленки дизентерийные палочки обнаружили… И вообще, мне некогда!
Но все-таки она отступила, скрылась за дверью ближней из комнат - и скоро вернулась в наспех наброшенном плаще, в косынке.
- Мам, я сейчас вернусь, - крикнула она в сторону кухни, а когда вышли на лестничную площадку, тронув за локоть, остановила Игоря.
- Там Сережка? - спросила она, показав взглядом вниз.
Игорь кивнул.
- Ну я ему сейчас покажу! - грозно воскликнула Зоя. - Тоже мне, жених объявился!..