5
Круглое, с маленькими бровками лицо контрольного мастера Миткалевой казалось застывшим в испуганном выражении.
- Дягилева, тебя по телефону разыскивали. Из детского сада звонили… - торопливо говорила Миткалева. - Тебе за девочкой надо, у нее температурка поднялась.
От этих слов у Зои ослабели в коленях ноги. Чтобы не упасть, инстинктивно вцепилась рукой в металлический холодный выступ стола.
Лица Инны и Ольги, так же как у контрольного мастера, побледнели, вытянулись. Но Зоя не заметила перемены: она уже бежала по цеховому пролету, сжимая в руке пропуск, который принесла ей предупредительная Миткалева.
Маленькая Лена Дягилева болела часто: она простужалась и в яслях, и в саду, перенесла почти все инфекционные детские заболевания, а год назад упала во дворе и поломала ключицу. Каждый раз, когда с дочерью случалось несчастье, Зоя пугалась почти до потери сознания. Ей накрепко врезался в память один случай: несколько лет назад в их доме, в соседнем подъезде от инфекционного менингита умерла шестилетняя девочка. Когда ее хоронили, Зоя осталась дома, но все же не выдержала, выглянула один раз в окно - как нарочно в тот самый момент, когда из дверей подъезда выносили маленький, как бы игрушечный гроб…
Счастливые женщины, то есть те, у кого и дети здоровы и мужья - добрые семьянины, не ведают в полной мере глубину своего счастья.
Мужчина в доме - это на двоих поделенный страх за судьбу ребенка. Ведь столько бед витает над несмышленой детской головкой, и как же гнетет душу этот страх, когда выпадает он на долю одинокой женщины!
Мужчина в доме - это уверенность, что ребенок не останется круглым сиротой, если что-то стрясется с матерью.
И только после этого следуют для женщины все прочие достоинства мужа: его ласки, весомый заработок, его умелые руки, благодаря которым в квартире все висит и стоит на местах, открываются и закрываются вентили, щелкают выключатели, не забивается газовая колонка, нормально вытекает вода из раковин и ванны.
Зоя забежала в контору цеха и сама позвонила в детский сад. Там стали разыскивать воспитательницу из Ленкиной группы. Зоя уже не чувствовала времени - оно остановилось, а сама в отупении смотрела на работавших в конторе технологов, экономистов, будто видела их впервые. Кружились на столах вертушки вентиляторов, пощелкивали вычислительные машинки, плановик Катя Селихова, сидевшая за ближним к Зое столом, ела яблоко и задумчиво смотрела в окно. Как будто нет никакой опасности, никакой беды. Как будто во всем мире тишина и спокойствие - бухгалтер Нина Ивановна размеренными движениями перелистывала пухлый отчет, Катя Селихова доела яблоко, бросила огрызок в корзину с мусором, мизинцем с заостренным рубиновым ноготком вытерла уголки губ. Так мало, оказывается, занимает каждый человек места в окружающей его жизни. И так незначительны для окружающей жизни частные человеческие трагедии!..
Трубку взяла медсестра - Зоя помнила ее: конопатенькая, с мелко завитыми светлыми волосами и голубыми добрыми глазками.
- Вы не волнуйтесь, пожалуйста, - задушевным голосом сказала медсестра. - У вашей девочки тридцать семь и девять и горлышко красное. Похоже на респираторное заболевание. Вызовите завтра врача на дом, и все станет ясно. А сегодня вам лучше бы забрать Лену пораньше. Сможете отпроситься с работы?
- Я приеду немедленно. Я сейчас! - кричала Зоя в телефон взволнованным, но уже окрепшим в надежде голосом.
Когда ребенку плохо, он не скрывает страданий. И взрослый, успокаивая малыша, с радостью согласился бы сам перенести любую боль, только бы не терзаться от жалости. Но стихла боль, спала температура - и уже улыбка проступает на покрытом испариной лице, и вялые руки уже тянутся к игрушкам. Дети не привыкают к болезни: плачут и жалуются только пока им действительно плохо.
Когда Лена засыпала, Зоя вязала, сидя возле постели дочери, иногда ей даже удавалось пошить - если поручала Леночку деду или бабушке. Обоих - Ефима Петровича и Александру Васильевну - присутствие Зои как будто сковывало в эти дни: не будь ее, старики заласкали бы, зацеловали, заносили бы на руках больную Леночку.
Когда-то, увидев вернувшуюся из Ленинграда беременную Зою, Александра Васильевна пережила такое потрясение, что у нее случился гипертонический криз. Она слегла, и несколько раз пришлось вызывать "скорую". Что же касается Ефима Петровича, то он встретил дочь угрюмым молчанием и почти не выходил из-за своего рабочего столика в кладовке - ковырялся там, спустив окуляр на правый глаз, в часах.
Если Александра Васильевна, оправившись, не раз набрасывалась на Зою со слезами и упреками, то Ефим Петрович упрямо отмалчивался.
Зато когда Леночка родилась (это Ефим Петрович дал ей такое имя), обстановка в доме Дягилевых совершенно изменилась. С удивительной - будто у голодных к пище - жадностью тянулись старики к внучке, носили поочередно на руках, агукали, пуская слезы умиления; Ефим Петрович с юношеской резвостью гонял и в аптеку, и в детскую кухню, а его жена обязательно просыпалась вместе с Зоей по ночам, когда нужно было кормить девочку. Главное же, с тех пор Зоя больше не услышала от матери ни одного упрека, а к Ефиму Петровичу вернулась отличавшая его любовь к философическим рассуждениям о суете сует и непонимании людьми высокой тайны Времени.
…В один из этих тревожных дней забежала к Дягилевым после работы Светлана Прохорова. Принесла Лене коробку зефира в шоколаде, посоветовала делать компресс на ушко и, между прочим, напомнила Зое о Свиридове: переживает, мол, товарищ.
Напоминание о Свиридове вызвало у Зои ощущение сквозняка где-то в самом укромном закутке души. Посмотрела в озабоченные за стеклышками очков глаза подружки и поняла: агент есть агент.
- Не верю я в его переживания, - убежденно сказала Зоя.
Светлана замахала руками, словно нечаянно схватилась за что-то очень горячее.
- Ты не веришь, а я каждый день Юрия Захаровича вижу. Честное слово, страдает мужик.
- Я тут ни при чем. Сам виноват: ошибся. Ему нужна любовница. Чтобы не тащила в семейную ловушку. А мне муж нужен, ты же знаешь!.. Разве я виновата? Вот так и передай своему Юрию Захаровичу, что я опасна: заманю в ловушку.
- Ох, Дягилева, опять ты в своей манере - пятишься, как рак! - Светлана покраснела от досады. - А Свиридов человек очень порядочный, между прочим.
* * *
По распорядку обеденный перерыв на токарном участке был установлен с двенадцати до часу дня. Но фактически начинался он минут на десять раньше. И сколько Лучинин ни шумел по этому поводу, сколько ни заставлял торопыг, попавшихся ему на глаза, вернуться к станкам, изменить традицию был не в силах. Без десяти двенадцать ритм работы на участке надламывался и стремительно падал. Самые добросовестные токари в эту минуту вспоминали, что надо бы проверить приборы или пересчитать готовые кольца. Те же, кто не имел высокой славы передовика, деловито отправлялись в туалетную комнату мыть руки.
Без десяти двенадцать Игорь остановил станок, шумно выдохнул, сделал несколько разминочных движений руками и осмотрелся. Словно языки белого пламени, вспыхивали над станками, над тумбочками газетные листы. Народ читал!
Первым из читателей подошел к Игорю наладчик Сивков (недоучка Витюня Фролов все еще сидел возле ящика с песком и, нещадно дымя папиросой, разбирал газетные строчки).
Сивков - сорокалетний мужчина, широкий, с крупной лысой головой и белокожим пухлым лицом - более, чем кого-либо, уважал самого себя и этого не скрывал. Все же прочие свои чувства хитрый Сивков таил.
- Про Коршункова, значит, написал? - спросил он с прищуром.
Игорь растерялся.
- Почему ты так думаешь? Это же не очерк, а художественная вещь…
- Ну и сколько же тебе обломится за такую вещь?
- Сам ты вещь! Там ясно написано - рассказ.
- Ну ладно: рассказ… Хотя мне показалось - больше на басню смахивает… Ну, сколько? - И Сивков похлопал по своему карману.
- Нисколько. В многотиражках не платят.
- Да? - удивился Сивков. Или прикинулся удивленным. Уж ему-то доверять никак нельзя. - Тогда зачем же уродовался, столько слов навешал?
- Нравится - вот и писал.
- Выходит, ради славы старался! - Сивков понимающе кивнул.
- А что, по-твоему, нельзя?
- Да что ты, Игорек! Давай, давай… Я потом хвастаться буду: вот, с писателем в одном цехе трудился. Здорово писал. Только работал хреново.
- Ты, что ли, хорошо работаешь? Каждый шаг в рублях высчитываешь.
- А у нас, товарищ корреспондент, социализм пока еще. Каждому по труду, как говорится. И про мою работу никто ничего плохого не говорил.
- Ну и работай на здоровье! - огрызнулся Игорь.
- А ты, значит, будешь писать?
- Буду.
- Ну, пиши, пиши… Вранье-то, оно, должно быть, прибыльнее честного труда…
И Сивков удалился - с разведенными по-бабьи локтями, исполненный чувства собственного достоинства, он медлительной поступью отправился в столовую.
Игорь был бледным, как лист бумаги. "Ну почему - вранье? - беззвучно выговаривали его губы. - Ну как же - вранье?"