Дуглас Кеннеди - Особые отношения стр 7.

- Но ты, надеюсь, в курсе, что в любовных делах он всегда ведет себя, как… хм… как бы поточнее выразиться?.. ну, скажем, как бешеный бык. Меняет женщин, как…

- С чего ты вдруг об этом заговорил? - весело перебила я.

Настала его очередь изумляться - хотя удивление было деланым, почти театральным.

- Да просто к слову пришлось. - Он притворился смущенным. - Да и посплетничать захотелось. А самая главная сплетня про мистера Энтони Хоббса - то, как одна женщина разбила старому пройдохе сердце. То есть это, конечно, старые слухи, но…

Он замолчал на полуслове, дразня мое любопытство. И я, как идиотка, поддалась на провокацию:

- Что за женщина?

Тут-то Уилсон и рассказал мне про Элейн Планкет. Я слушала, не в силах сдержать любопытство - и растущую неприязнь. Уилсон говорил тихо, доверительно, но при этом легко и даже игриво. Нечто подобное я и раньше замечала за некоторыми англичанами, когда они общаются с американцами (или еще того хуже - с американками). Они считают нас простаками, неспособными понимать тонкий юмор, и противопоставляют нашей бесхитростной прямолинейности легчайшую иронию - такую особую интонацию, когда решительно ни о чем не говорится всерьез… даже если речь идет о самых важных вещах.

Именно в таком стиле и общался со мной Уилсон, но ощущение легкости нарушалось сквозившим в голосе ехидством и даже злобой. И все же я слушала его рассказ с напряженным вниманием. Потому что он говорил о Тони, в которого я была влюблена.

Итак, благодаря любезности Уилсона, я узнала, что некогда сердце Тони разбила женщина - ирландская журналистка Элейн Планкет, с которой они работали в Вашингтоне. Само по себе меня это не огорчило - я твердо решила не изображать ревнивую дуру и не теряться в бесплодных догадках по поводу этой Планкет и того, не вернется ли она к Тони… или, еще того хуже, не она ли - любовь всей его жизни. Но не могу выразить, до чего противна была мне игра, которую вел Уилсон, - хотелось врезать ему по физиономии. Со всей силы. Но я молча слушала и ждала, когда же в его монологе наступит пауза.

- … так вот, после того как Хоббс пустил слезу перед нашим общим знакомым в Вашингтоне… знаешь Кристофера Перкинса?.. так неосмотрительно, просто фантастика… ну, в общем, Хоббс немного расчувствовался, когда они с Перкинсом выпивали. А на другой день, представь, история была известна уже всему Лондону. Железный Хоббс расклеился из-за бабы-журналистки…

- Такой же, как я, хочешь сказать?

Уилсон хохотнул, но ничего не ответил.

- Ну же, не молчи, отвечай, - настаивала я громким, веселым голосом.

- А какой был вопрос?

- Похожа я на эту Элейн Планкет?

- Откуда я знаю? В смысле, я ее и не видел никогда.

- Да. Но я тоже - баба-журналистка. И тоже сплю с Тони Хоббсом.

Долгая пауза. Уилсон попытался скрыть замешательство. Это ему не удалось.

- Я не знал, - выдавил он наконец.

- Лжец, - произнесла я со смехом.

Это слово подействовало на него как пощечина.

- Что ты сказала?

Одарив его ослепительной улыбкой, я пояснила:

- Назвала тебя лжецом. И повторяю это, потому что ты лжешь.

- Я просто думал…

- О чем? Что можно немного поразвлечься за мой счет, а потом улизнуть?

Он ерзал на стуле своим толстым задом и комкал в руке носовой платок. - Я действительно не хотел тебя обидеть.

- Но обидел.

Уилсон начал озираться, отыскивая глазами официанта.

- Вообще-то, мне пора..

Я перегнулась к нему через стол, почти вплотную приблизившись к его лицу. И все тем же бодрым, легким тоном заявила:

- Вижу, ты ничем не отличаешься от остальных мелких мерзавцев. Точно так же бежишь, поджав хвост, как только почуял, что тебе могут дать сдачи.

Он поднялся и вышел, не извинившись. Англичане никогда не просят прощения.

- Убежден, что далеко не все американцы бросаются просить прощения по любому поводу, - парировал Тони, когда я поделилась с ним своим наблюдением.

- Они лучше воспитаны, чем вы.

- Это потому, что они растут со скрытым пуританским комплексом вины… и с представлением, что за все нужно платить.

- А англичане…

- А мы полагаем, что можно удрать безнаказанно… если удастся.

У меня было искушение рассказать ему обо всем, что я узнала от Уилсона. Но мне казалось, что ничего хорошего из этого не выйдет. Наоборот, я опасалась, что, узнав о моей осведомленности, он почувствует себя незащищенным или - еще того хуже - попавшим в неловкое положение (а этого все британцы боятся как огня). В общем, я решила не говорить ему даже о том, что, услышав историю об Элейн Планкет, полюбила его еще сильнее. Ведь отныне я знала, что он так же уязвим и раним, как все смертные. Странно, но эта его слабость была мне по душе - она свидетельствовала о том, что он может быть таким разным.

Прошло две недели, и мне представилась возможность понаблюдать за Тони на его территории. Совершенно неожиданно он вдруг спросил:

- Как насчет того, чтобы сбежать в Лондон на несколько дней? - Он пояснил, что его вызывают в "Кроникл". - Ничего страшного - просто ежегодный обед с главным редактором, - обронил он небрежно. - Что думаешь о паре дней в "Савое"?

Долго уговаривать меня не пришлось. В Лондоне я была только один раз, в середине восьмидесятых, еще до моих заграничных командировок. Я отправилась тогда в суматошный двухнедельный тур по европейским столицам, в программу которого входили четыре дня в Лондоне. Мне понравилось тогда то, что я увидела. Конечно, видела я немного: несколько исторических памятников и музеев, пара интересных спектаклей и беглое знакомство с жизнью местных обитателей - состоятельных, из тех, кто может позволить себе отдельный дом в Челси. В общем, мое знакомство с Лондоном было очень поверхностным. Надо сказать, что номер в "Савое" тоже дает не слишком объективное представление о реальной лондонской жизни. Я была в полном восторге, оказавшись в люксе с видом на Темзу, в котором нас ожидала бутылка шампанского в ведерке со льдом.

- "Кроникл" всегда так принимает своих зарубежных корреспондентов? - спросила я.

- Шутишь? - ответил Тони. - Просто управляющий - мой давний приятель. Мы с ним очень подружились в Токио, он там работал в "Интерконтинентале". Теперь, если я бываю в городе, он всегда рад меня принять.

- Уф, прямо от сердца отлегло, - с облегчением вздохнула я.

- Почему?

- Потому что ты не нарушил одного из главных правил журналиста - никогда ни за что не платить.

Он засмеялся и потащил меня в постель. Потом плеснул шампанского в бокал.

- Не буду пить, - запротестовала я. - Не могу, я на антибиотиках.

- Давно?

- Со вчерашнего дня, ходила к врачу с фарингитом, он прописал.

- У тебя фарингит?

Я широко открыла рот:

- Давай загляни.

- Нет уж, спасибо, - сказал он. - Так вот почему ты не пила в самолете?

- Выпивка и антибиотики не сочетаются.

- Сказала бы раньше.

- Зачем? Подумаешь, горло болит.

- Э, да ты крутая!

- Да, я такая, а ты не знал?

- Должен сказать, я в некоторой растерянности. С кем же прикажешь мне пить все это время?

Вопрос был риторическим, ибо на протяжении наших трех дней в Лондоне у Тони всегда было с кем выпить. Каждый вечер мы встречались с кем-то из его знакомых или коллег-журналистов. Все его друзья-приятели, без исключения, пришлись мне по душе. Кейт Медфорд - давнишняя коллега из "Кроникл", которая теперь вела большой вечерний обзор новостей на Радио Би-би-си, - устроила для нас обед. Они с мужем, онкологом Роджером, принимали нас у себя дома, в зеленом предместье Чизвик. В другой раз мы провели великолепный вечер с морем выпивки (для Тони, во всяком случае) с его приятелем Дермотом Фэйхи, журналистом, ведущим постоянную рубрику в "Индепендент", и большим любителем поговорить! Как выяснилось, он был к тому же известным бабником и весь вечер плотоядно посматривал на меня, что очень веселило Тони (потом он сказал мне: "Дермот так себя ведет со всеми женщинами", на что мне только и оставалось ответить: "Ну, спасибо"). Ещё мы встречались с бывшим репортером из "Телеграф", Робертом Мэтьюсом, только что получившим неплохой гонорар за свою первую книгу, триллер в стиле Роберта Ладлэма. После долгих уговоров он все-таки затащил нас на дорогущий ужин в "Айви", заказывал вино по 60 фунтов за бутылку и пил слишком много, попутно потчуя нас мрачными и в то же время забавными историями о своем недавнем разводе. Рассказывал он блестяще, с непроницаемо-бесстрастным лицом подсмеиваясь над самим собой, но было понятно, что за этими шутками скрываются боль и страдание.

Все друзья Тони были первоклассными собеседниками, с удовольствием засиживались допоздна, пили, но немного - не больше трех бокалов вина - и (что произвело на меня неизгладимое впечатление) практически не говорили о себе. Даже притом что все они не виделись с Тони по году и больше, работа упоминалась лишь вскользь (в шутливых замечаниях, вроде "Ну что, Тони, эти исламисты со своим джихадом ни разу тебя не подстрелили?"). Если разговор касался личных тем - например, развода Роберта, - просто отшучивались. Даже когда Тони начал расспрашивать Кейт про ее дочь-подростка (которая, как оказалось, страдала анорексией и находилась в критическом состоянии), она ответила: "Перефразируя то, что Россини сказал об операх Вагнера, время от времени выпадают великолепные пятнадцать минут".

Больше к этой теме не возвращались.