- Послушайте, нужен вам этот старый стол - берите, - отозвалась хозяйка. - Все равно рухлядь рухлядью. Во всяком случае, не ждите, что я заплачу вам за него хоть грош, если вы к этому ведете!
- Что вы! Я совсем не потому пришла сюда!
Арлин села и залилась слезами - прямо перед незнакомым человеком. Шаткий, красного дерева стульчик поскрипывал под ее невеликой тяжестью. И тотчас, напуганный звуками ее рыданий, расплакался следом за нею Сэм.
- Ну-ка ступай поиграй, - сказала ему хозяйка дома. - Побудь покамест на заднем дворе.
Сэм вышел, но на всякий случай заглянул снаружи в окно. В конце концов, кто сказал, что эта чужая женщина - не ведьма? Поди знай. Изнанка так часто не похожа на лицо! Но в окошко видно было, как женщина подает Арлин чашку воды, и Сэм склонился к мысли, что, видимо, все в порядке. Можно немножко погулять, с мамой ничего не случится.
Задний двор выходил на просторный лужок, заросший высокой травой и лютиками. Там было красиво - красивее, чем здесь, на голой земле и цементе, - и Сэм пошел в гущу высокой, по маковку, травы: посмотреть. Поискать чего-то - он, правда, толком и сам не знал чего. Для этого же, наверное, шла сюда и его мать. Доискиваясь некой весточки, понятной лишь ей одной.
И он увидел это что-то, краем глаза. Крошечное, свернувшееся клубочком. Если мертвое - тогда все ясно, тогда сбудется то, ужасное. Если живое - тогда, значит, есть еще надежда. Оказалось, что это бельчонок - маленький, отбившийся от родного гнезда. Сэм нагнулся, вдыхая запах земли и травы. Тронул бельчонка, и тот слабо мяукнул в ответ. Живой еще, стало быть.
- Вот ты и нашелся, - сказал Сэм шепотом. Может быть, ему все же повезет. Может, ужасное и не случится.
Он услышал, как его зовет мать, сначала - уверенным голосом, потом - звенящим от тревоги, словно решив, что он поднялся в воздух и, подхваченный западным ветром, несется сейчас по-над морем обратно в Коннектикут. Отзываться, пока он не распорядился своей удачей, ему не хотелось. Он осторожно подобрал бельчонка и положил в карман курточки, к крошкам от сухого печенья и одинокой забытой виноградине.
- Сэм! - отчаянно крикнула Арлин, словно уже испуская там, без него, последний вздох.
Сэм стоял во дворе за домом - не так уж и далеко, просто лужок оказался больше, чем он думал, и за бурьяном и высокой травой ему было не видно матери. Видны были лишь крыша да печная труба ее прежнего дома. Он побежал, путаясь в траве, не сразу сообразив куда, но стараясь бежать на ее голос. Добежал с улыбкой во весь рот, но, когда приблизился, мать в сердцах ухватила его за плечи.
- Больше никогда так со мной не поступай!
Красное, заплаканное лицо ее пылало. Волосы растрепались на ветру. Сэм видел, что она не нашла того, что искала в этом доме. В отличие от него.
Арлин опустилась на колени и крепко прижала его к себе.
- Ты же для меня все на свете…
Сэм пригладил ее взлохмаченные волосы. Как всегда, на шее у нее висела молочно-белая нитка жемчуга. И как всегда, несмотря ни на что, она его любила.
Они пошли назад, к парому, сели опять на прежние места. По дороге он показал ей свою находку. Бельчонок, судя по внешнему виду, пребывал в тумане.
- Не знаю, выживет ли, - сказала Арлин. - Ему бы нужно к маме.
Мужчина, сидящий рядом, посоветовал им держать бельчонка в тепле и дать ему хлеба, размоченного в молоке. Они спросили в буфете сандвич и молока, смешали тюрю и поднесли ее малышу - тот и вправду поел немного. Потом Арли замотала его не туго своим шарфом. Их машина дожидалась на пристани, но Арлин, вместо того чтобы сразу сесть и ехать домой, повела сына в кафе. Бельчонок мирно спал у него в кармане.
- Из тебя получился бы хороший старший брат, - сказала Арлин.
- Это вряд ли.
Сэм не шутил. Такая роль его не привлекала.
- А я знаю, что да, - настаивала она.
Кроме них, ни одного посетителя в кафе не было. Сэма наконец-то покинуло чувство, заставляющее вгонять себе в палец булавку, чтоб уберечься от страшных мыслей. Хорошо сидеть в кафе и пить горячий шоколад, когда рядом за чашкой чая сидит твоя мама. Когда они приедут домой, он переложит бельчонка в большую коробку из-под кубиков. А ночью будет лежать и прислушиваться, изо всех сил желая ему выжить.
- Ну, может, и получился бы, - сказал он, чтобы доставить маме удовольствие.
- Но для меня ты как был все на свете, так и останешься, - сказала Арлин. - Пускай хоть двадцать детей еще появятся, ты будешь все равно на первом месте.
В кафе вошел мужчина и заказал себе что-то; повар поставил на огонь сковородку. Легким движением разбил на нее три яйца - раз-два-три… Они больше не были одни в этом зале.
- У тебя что, появятся еще двадцать детей? - спросил Сэм.
Интересно, гадает ли сейчас отец, где они? Позвонил ли в детский сад, или в полицию, или хотя бы их соседке Синтии, которую лично он, Сэм, ни во что не ставит? Она думает, если к детям не обратиться напрямую, они не слышат, о чем при них говорят, но вот он - слышит, и притом каждое слово.
- Только один, - сказала Арли. - И по-моему, девочка.
- А как мы ее назовем?
Как назвать бельчонка, Сэм уже прикидывал. Фундук, например. Или Мелкий. Умник, Микро-Сэм.
- Бланка, - сказала Арлин.
Сэм покосился на свою мать. Значит, она уже решила. Звук этого имени ласкал слух, содержал в себе тайну.
- Почему - "Бланка"?
- Потому что это значит "белоснежка", - сказала Арлин. - Она родится зимой.
В машине Сэм представлял себе снегопад. К зиме его бельчонок окрепнет, вырастет, и Сэм отвезет его на пароме обратно, на ту сторону пролива, на лужок с такой высокой травой, и скажет, Теперь беги. Улепетывай во весь дух. Возвращайся скорее туда, где твой дом.
Она так и не поблагодарила Джорджа за оставленный им подарок на день рождения, но носила жемчуг на шее не снимая, как свидетельство того, что у них когда-то было, и того, что - неведомо для Джорджа - еще будет. Пока Арлин носила жемчуг, цвет его менялся на бледно-желтый, устричный - это в первые дни беременности, когда Арлин не могла ни есть, ни спать из опасения, что ее выведут на чистую воду.
Джон Муди, впрочем, не видел причин в ней сомневаться, он верил, что ребенок, которого они ждут, - от него. Когда Арлин перестала волноваться, жемчужины засветились чистой белизной. Но все равно беременность протекала тяжело. Арлин изводили тошнота, упадок сил, готовность чуть что удариться в слезы. Но на девятом месяце изнеможение отступило, сменясь приливом здоровья, и жемчуг слегка окрасился румянцем. Бледно-розовым, как женское ушко изнутри, как свет зимнего дня. Стоял январь - суровая, студеная пора, - но от присутствия Арлин теперь веяло таким теплом, что впору обогреть всю комнату, в которую она входила. Волосы у нее потемнели, приобрели кроваво-красный, насыщенный оттенок. Ненавистные веснушки поблекли, словно их и не бывало. Люди, встречая ее в магазине, останавливались сказать, как она замечательно выглядит; она, смеясь, благодарила.
Следовало ли ей терзаться сознанием вины за содеянное? Она, во всяком случае, не терзалась. Только диву давалась, глядя на себя. По ночам, когда Джон засыпал, подсаживалась к окну полюбоваться, как падают вниз снежинки, и говорила себе, Я счастлива!
Мгновением, изваянным из стекла, - вот чем было оно, это счастье; разбить его не составило бы ни малейшего труда. Каждая минута вмещала в себя целый мир, каждый час - вселенную. Арли пробовала удерживать дыхание, надеясь замедлить таким образом ход времени, но знала, что все они, как тому ни противься, стремительно и неудержимо мчат вперед. Вечерами она читала Сэму сказки. Ложилась рядом с ним на кроватку, ощущая под боком его тело, косточку таза, ногу, верткие маленькие ступни. Вдыхала запах клея и преданности. Теперь Арлин и сама уже знала, что он не такой, как другие дети. Множились нелады в школе: не слушает, плохо себя ведет, частенько витает в облаках, отвечает невпопад, не выполняет домашних заданий, не участвует в вечерах. Ни друзей, чтобы забежали поиграть. Ни участия в спортивных играх после уроков. Ни сообщений от учителя с похвалой за прилежание и успехи. Все так, но вечерами, когда Арли приходила к нему почитать, Сэм был счастлив. Она тоже. Бельчонок, кстати, выжил-таки и наречен был Уильямом. Обитал он теперь в стенном шкафу, угнездясь в мешанине рваных газет, тряпочек и арахисовой скорлупы, расцарапывая штукатурку, изгрызая деревянные половицы, а в середине дня, когда у детей кончаются занятия, выходил поиграть.
Уильям был их общим секретом - Джон Муди знать не знал о существовании бельчонка. Столь скудное представление имел о том, как протекает жизнь его домашних. Да что там: жена и сын свободно могли бы завести себе хоть тигра в клетке, лисицу в полуподвале, белоголового орлана в непосредственной близости к стиральной машине - Джон даже не заподозрил бы ничего. Арлин не могла припомнить, когда он последний раз заглядывал в спальню к ребенку пожелать спокойной ночи или поговорил о чем-нибудь с ней самой - разве что спросит, где его портфель или готов ли его завтрак. Что же до ее беременности, она, кажется, значила для него не больше, чем погода на сегодня - факт жизни, вот и все. Ни к худу, ни к добру; не причина для радости и не повод для печали.