Всего за 79.9 руб. Купить полную версию
– Хорошие критики понимают: если автор на цыпочках ходит вокруг да около интриги – это важнее самой интриги. Это подлинная литературная прогулка, путешествие. Если бы тысячи страниц печатались лишь ради того, что должно быть сказано, – какой в этом интерес? Я слышала столько гадостей в адрес людей, которые их совершенно не заслуживали! Мэри Маккарти и Генри Миллер, не способные глубоко проанализировать тексты Сэлинджера, писали о нем такую чушь, что порой я начинала сомневаться, так ли уж хороши их собственные произведения. Иногда я просто из себя выхожу! Не буду вам пересказывать всё, что я читала о Карвере. Конечно, теперь ему отвели место в "пантеоне" великих писателей, если вообще не похоронили в семейном склепе Чехова, но я помню, как все злословили по поводу его минимализма. Слава пришла после смерти. Все предпочитают мумий живым людям. Ну и черт с ними: пускай делают, что хотят, но не рассчитывают на меня, когда дело касается детективов, ясно? Слабый, презираемый жанр. Ни один детектив не в состоянии правдоподобно представить жизнь.
Он говорит, не повышая голоса. Он редко повышает голос. Его гнев крепко-накрепко заперт в герметичной пуленепробиваемой голове. Когда он в гневе, никто об этом не знает.
– Но если вы совсем не хотите детских книг…
Он вроде бы согласился, так почему она возвращается к вопросу? Он встречал многих людей, не способных сделать шаг вперед без оглядки назад.
– Я вам сказал, что прочту.
Она кривит губы – жалкая улыбка. Смотрит на часы и пытается сбросить с себя его навязчивый взгляд. Она принимает его взгляд за дурное намерение, хотя на самом деле он просто устал таращиться в стенку за ее спиной.
– Когда увидимся?
Внезапно она кажется ему удовлетворенной.
– Через четыре недели.
Он мог бы запретить ей к нему приходить. Достаточно было бы предупредить администрацию. Она просто передавала бы ему книги. Разумеется, у него есть право на такое пожелание, но это чересчур. Иногда его одолевает глухая ярость: ведь вместо женщины он видит высоколобую даму с волосами, похожими на мокрые колосья. Он уверен, что она сидит на какой-то наркоте. Она из тех, кто за завтраком держат кофе в одной руке и сигаретку с марихуаной в другой, забывая поесть. Наверное, целыми днями глушит содовую и перекусывает гамбургером, вобравшим в себя весь жир со сковородки. С тех пор как она стала его навещать, то есть уже тридцать лет, он благодарен ей за то, что она не изливает душу, не говорит о личном. Он бы этого не вынес. Сложно объяснить, но его не отпускало чувство омерзения. Он согласился на профессиональные отношения, не более. На корню душит всякую фамильярность, она это знает. И ни разу не дала маху.
Пришло время покончить со скукой:
– Можете в следующий раз принести мне компакт-диск? Только скажу сразу: денег у меня нет.
Она счастлива доставить ему удовольствие и лихорадочно кивает.
– Значит, договорились, – он поднимается. – Скип Джеймс. Что получится. Мне особенно нужны "Crow Jane" и "I’d Rather Be the Devil".
Она обещает и тоже встает. С трудом. Вероятно, больным коленям сложно удержать такую тушу. Он поворачивается спиной, поднимает руку в знак прощания, опускает голову и выходит из комнаты, поправляя очки.
Уважаемый человек может иметь привилегии. Одна из его привилегий – самому забирать почту. Начальник с улыбкой вручает ему письмо. Он предпочел бы общаться только с такими людьми. У него ни дня без строчки. Вы не представляете себе, какое это удовольствие – вскрывать письма, будучи уверенным, что плохих новостей не будет. Он получает два вида писем. Чаще всего благодарности от слушателей. Обычно слушатели пишут не сами, а диктуют родным. Они благодарят его за внимательное прочтение и даже сравнивают с профессионалами "Актерской студии". Он ценит комплименты, хотя и не любит актеров. Он не доверяет людям, чья работа состоит в том, чтобы притворяться кем-то другим. Рано или поздно они перестают понимать, кто они. Сопереживание ему не особенно свойственно, но ко внимающим ему слепцам он питает добрые чувства. Он воображает себе несчастье жить слепым в США – в стране, пейзажам которой нет равных в мире; к счастью, врожденная слепота не оставляет шансов на сожаление.
Помимо слепых, ему шлют письма поклонницы. Частенько очень соблазнительные. Они присылают свои фотографии – паспортные и даже во весь рост. Некоторые позируют обнаженными, переходя от эротики к самой похабной порнографии: половые органы крупным планом. Ему это кажется отвратительным. Нередко письма попадаются безумные – он предпочитает не вспоминать о них: слишком грустный вырисовывается облик человечества. Авторши этих писем в его глазах подобны хищному воронью: зачарованное останками раздавленного дикого животного, оно слетелось, взгромоздилось на ограничители дорожного полотна шоссе и, улучив момент между двумя грузовиками, несущимися со скоростью ветра, жадно клюет мертвечину, боясь лишь одного – не успеть утолить свой голод.
Администрация никогда не проверяет его почту, поэтому фотографии до него добираются. Он складывает их на этажерку, но, как человек чести, никогда не разглядывает. Некоторые, впрочем, не доживают до этажерки: он рвет их сразу.
В самом начале нового тысячелетия, около десяти лет назад, одна женщина написала ему любовное письмо и попросила жениться на ней. Она приложила к письму свою фотографию скверного качества: черты лица правильные, о красоте речь не идет; сквозь уши, нос и язык продеты кольца, – всё это вызвало у него легкое недоумение. Фотографию он показал недавно прибывшему знакомому: тот заявил, что нынче люди прокалывают себе что ни попадя. Он подумал около получаса – и решился ответить загадочной женщине из города Рино:
"Я не понимаю Вашего интереса к моей персоне. Я никогда не собирался жениться, и теперь хочу этого меньше, чем когда-либо. Судя по Вашей фотографии, Вы вульгарны, да еще и продырявили себе лицо почем зря. Не знаю и не хочу знать, что там диктует Вам Ваше больное сознание. Вам явно не хватает гармонии. Я уже не тот, что тридцать лет назад, впрочем, Вы и раньше оставили бы меня равнодушным. Отвечаю Вам в первый и в последний раз: мы живем в разных мирах, вбейте себе это в черепушку раз и навсегда".
Больше он о ней ничего не слышал.
2
В день, когда Ли Харви Освальд украл мою славу, невозможно было представить себе, что в этой части Сьерра-Невады ноябрь уже наступил. На ферме моих бабушки с дедушкой природа успела сбросить свои шикарные наряды, но деревья на холме напротив дома всё еще оставались зелеными. День начинался в точности как и всегда. Я дважды кончил и только потом встал с постели. Старый добрый рецепт, чтобы встретить новый день расслабленным и спокойным. Бабушка едва дала мне завершить процедуру, принялась вопить:
– Вставай! Вставай!
Затем, не постучавшись, она вошла в комнату. Я еле успел набросить одеяло. Нарочито любезным тоном она произнесла:
– Сегодня чертовски хорошая погода! Не стоит терять время в постели – лучше пойди погуляй.
Я не так разозлился, как в прошлый раз, – тогда мне хотелось убить нарушительницу покоя. Она ворвалась в комнату за две секунды до блаженства. Никогда не чувствовал подобной ярости. В результате я, конечно, встал, но чуть позже. Не помню, на выходных это случилось или в будний день. Впрочем, легко проверить: 22 ноября 1963 года – знаменательная дата. За три дня до этого мы с бабушкой и дедушкой отмечали мой день рождения. Старуха приготовила торт, на вкус как холодная глина. Старик увлажнил глаза и вынул подарок: длинноствольный винчестер "Генри-22".
– Поохотишься на кроликов и на кротов, – уточнил он, похлопывая меня по плечу. Его рука показалась мне очень старой и морщинистой, хотя ему стукнуло всего ничего: семьдесят один год.