Переводчики от него не оставляли ничего - даже названия, даже фамилии, которую почти всегда перевирали. Его смех, которым он так гордился, они превращали в плач, меткое слово, над которым он так бился - в плоское, как вобла, блестящий афоризм - в заезженную банальность…
Ни один самый талантливый, самый прозорливый цензор не смог бы так изуродовать его текст, как это делала за большие деньги фрау Кох. Иногда, беседуя с ней в городском кафе "Тиволи", он с тоской вспоминал Фарбрендера и тихо завидовал Персидскому.
Фрау Кох умудрялась превращать его сатирические романы в лирические произведения со вздохами, ахами, закатыванием глаз и многозначительным молчанием. Автором их мог быть не закаленный сатирик, а вертлявый юноша с явной склонностью к гомосексуализму.
- Фрау Кох, - мягко говорил Виль, - зачем вы из меня делаете гомика? Я люблю женщин, фрау Кох…
- Как это - зачем?! - возмущалась фрау. - Любить женщин сегодня не модно, майн либе! Сегодня настоящий мужчина должен любить другого настоящего мужчину! - Она отпивала горячий шоколад. - Поэтому я одна.
- Оставим мужчин в покое, - Виль старался держать себя в руках. - Зачем вы сатирика превращаете в лирика, в романтика, фрау Кох?
- Я вас так вижу, шер ами: "… Санкт-Петербург, Пушкин, Черная речка, Дантес, дуэль…"
- Не надо меня убивать, фрау Кох, я хочу еще пожить…. Попробуйте взглянуть на меня иначе… Вот у меня, например, фраза, с которой я уже и так намучился - "Во я ему спела!"… Что вы с ней сделали?
Фрау Кох обиделась.
- Я считаю, что ее перевод - это одна из самых больших моих удач! "Во я ему спела" я перевела, как "Она спела ему песню Сольвейг!"
Фрау Кох гордо откинулась на спинку кресла.
- Но почему, дорогая фрау? - пробормотал Виль.
- Потому, что он - Пер-Гюнт!
- К-кто?
- Тот романтик… Мечтатель на лестнице.
- Да с чего вы это взяли?!
- Из подтекста, майн либе… Вы не умеете читать собственный подтекст!
Виль икнул.
- Еще шоколаду, фрау Кох?
- With pleasure!
- Вы сами иногда не знаете, что пишете, - продолжала фрау, размешивая шоколад. - Не заканчиваете слова. Например: - "Во"! Что такое "Во"?
- Этого я больше объяснять не буду, - вскипел Виль. - Я вас только убедительно прошу - не касайтесь подтекста! Текст, only текст, фрау Кох!
- Нет, нет, вы не чувствуете, что вы пишете, - печально повторила фрау, взяла рукопись, надела очки на золотой цепочке и мечтательно прочитала: "Спой - или изнасилую".
В ее голосе звучала невысказанная тоска.
- Вы понимаете, что это означает, мон ами? Что его желание услышать голос любимой сильнее всего на свете… Сильнее либидо. Это "либидиная" песнь… Я вижу, до вас это не доходит… Вас когда-нибудь насиловали?
- Н-нет, - признался Виль. - Такого еще не было.
- А меня - да! В двадцать девятом! За месяц до экономического краха!
Виль вытер платком лоб.
- Шоколада… выпьете… немного… еще…? - пролепетал он.
- Volontiers.
Принесли кувшин с дымящимся напитком. Фрау продолжала.
- Жрать было нечего. Река пересохла, я была прекрасна, худа. Коса до бедер… Он появился неожиданно, из-под моста…
- Пер-Гюнт? - пробормотал Виль.
Фрау его не слышала. Ее уже вообще не было в кафе. Она была там, под мостом.
- …Высокий, стройный красавец с каштановыми локонами… Романтическим профилем…
Виль тихо поднялся и на цыпочках начал отступать к двери.
- … и горящими глазами, - доносилось до него. - Настоящий Пер-Гюнт!.. А экономический кризис был в разгаре… Город погружен в темноту, ни зги не видно… И вот в этой кромешной ночи…
Виль выскочил на улицу.
- Нет, уж лучше цензура, - пробормотал он…
* * *
Виль поменял не только дураков и врагов. Он поменял аппетит. Аппетит - не обед. Это было не совсем ясно, обще, туманно. Бем ворошил свою пышную шевелюру.
- Писателю не ясно. Попрошу объяснить.
- Там, шер мсье, - Виль опрокинул рюмку, - был зверский аппетит и нечего жрать. Здесь есть что пожрать - но нету аппетита. Загадка природы. Гамлетовский вопрос: что лучше - обед без аппетита или аппетит без обеда?
Бем затянулся трубкой:
- Вы пишете с подтекстом, говорите с подтекстом, смотрите с подтекстом, писаете с подтекстом, но если я правильно понял, то ты, "вье кон", предпочитаешь аппетит?.. Солженицын тебе интересен не в Центральной библиотеке, а ночью, в кровати, под одеялом, в ожидании КГБ! Если тебе пропишут водку - ты будешь хлебать кефир. Чтобы ты смачно жевал судака-орли, надо, чтоб тебя не пускали в ресторан, толкали в грудь, обзывали. И чтоб ты писал смешно - тебе должны запретить смеяться. Чтоб поднял голос - заткнуть рот! Твоя диета, сын отрицания - запретные плоды. Ты привык к ним и не можешь жрать ничего другого. А у нас их нету. У нас на них дефицит! Мон вье, благодари Бога, что ты родился там. Запретные плоды сделали из тебя великого писателя и остроумца, с которым хочется пить и есть страуса. Тебе нужны мерзости, чтобы бичевать их. Кем бы ты стал в этом стерильном городе? Возможно, банкиром, заработал бы миллион, умирал со скуки и ушел бы в "Кришну". Или адвокатом, защищающим банкира, и от той же скуки бежал бы в сельву Никарагуа. Или коммерсантом - дамская обувь, иранские ковры, и утонул бы от скуки в собственном бассейне.
- Дай мне профессию, чтоб я немножко пожил, - попросил Виль.
- Террорист, мон вье! Бандит с большой дороги. Чучело с бомбой в кармане. Ты бы здесь стал левым экстремистом. Баадер - Медведь! Ты бы взрывал банки, конторы, магазины, и иранские ковры летали бы в небе, как ковры-самолеты. Дух отрицания, геноссе! Я иногда себя спрашиваю - "Что бы мы делали в раю?" Тебе не кажется, что его сотрясало бы от взрывов?
- Нет, - возразил Виль, - мы бы просто оттуда эмигрировали. В ад!
* * *
На всей земле был у Виля всего один родной человек, который остался еще с тех далеких времен, когда он был маленький, лопоухий, бегал по двору-колодцу и ждал подарка.
И вдруг прибывал огромный, взлохмаченный человек, смеялся, басил, подбрасывал высоко в небо и доставал из чемодана то медведя, то ружье, то лук со стрелами.
И звали этого большого, вкусного, веселого - дядька.
Когда он приезжал - небо голубело.
Он вносил в дом подарки, радость, надежду.
Он говорил, что все будет лучше, что готовятся какие-то потрясающие перемены.
Он вел в кино на "Вернись в Сорренто", в театр на Райкина, тащил на каток - ставил на коньки и маму, и папу, и бабушку, и кружил под "вальс бостон", подмигивая румяным барышням-десятиклассницам.
- Какой у меня брат! - восхищалась мама.
Он брал Виля на свидания, угощал его лимонадом, мороженым, ананасом, и барышни гладили Виля своими нежными руками, пахнувшими "Красной Москвой".
У дядьки были мамины глаза, бабушкина улыбка и папин оптимизм.
Когда Виль, уже много лет спустя, касался его щеки - он вновь превращался в пацана в тюбетейке из ленинградского двора, и все вновь становилось просто, легко, и все обещало.
Сладким обещанием становилась жизнь…
Виль уехал внезапно, быстро, не попрощавшись с дядькой.
Они никогда не писали друг другу и даже не перезванивались.
И вдруг оттуда пришло письмецо.
Уже почерк на конверте волновал Виля.
- Ну и времена наступили, - писал дядька, - просто не верится! Можно иметь за границей родственника. Можно даже писать ему письма! И даже разрешается пригласить старого дядьку в гости! Ух!..
- Тебя пустят? - спросил Виль в ответном письме.
- Ты знаешь, что такое перестройка? - спросил дядька…
Во что только дядька ни верил за свою длинную жизнь - в коммунизм, Ленина, Сталина, в четвертую главу истории партии, в загробную жизнь, и вот сейчас - в перестройку!..
Виль все забросил - Университет, писанину, ночные прогулки - и занялся оформлением документов - подписывал, обещал, предоставлял, гарантировал - и вскоре выслал дядьке приглашение.
Через месяц зазвонил телефон. В трубке гремел родной голос:
- Еду, неверующий, встречай!
От волнения у Виля сжало горло.
- Бегу, дядька, - сказал он, - возьми в мягкий вагон, будь осторожен, ложись к окну ногами…
- Не волнуйся, - пробасил дядька, - я пол-Европы на пузе прополз…