Раньше я читала не меньше четырех часов в день. Диабет избавил меня от этой дурной привычки, которая отнимает столько времени. Говорю "избавил", потому что должна признать - не все мое чтение было приятным. У меня было читательское недержание. Я читала все, всегда, повсюду: "Бино", "Спектейтор", надписи на коробках с хлопьями "Келлог", инструкцию на обороте пачки депилятора "Иммак", примечания мелким шрифтом в страховом полисе. Обнаружив граффити в кабинке туалета, я читала все до последнего слова, а иногда даже исправляла орфографию и пунктуацию.
Я все еще могу разобрать свою писанину, потому что пишу толстым черным фломастером на белой бумаге, а вот линеек на графленой странице уже не вижу. Подумаешь, большое дело. Мне пятьдесят три, и никто уже не хлопнет по руке, если я заеду за линейку.
Я окрестила себя "миссис Магу", в честь близорукого мистера Магу, персонажа комиксов, который бродил по городу и окрестностям на ощупь и падал в люки и ямы.
Смешное таится в двух шагах от нас. Недавно я выбросила в компостную кучу пару желтых хозяйственных перчаток, приняв их за картофельные очистки. Пыталась как-то расплатиться в Лестере за бутылку оранжада кипрскими монетами. Я могу выйти из дому разукрашенная как паяц, поскольку, когда крашусь, не вижу толком своего лица. Буквально на днях, по пути на вокзал, муж сказал мне:
- Сью, по-моему, у тебя на щеках многовато румян.
С помощью комбинации "очки плюс увеличительное стекло" я разглядела себя в зеркале и пришла в ужас: вышеупомянутый паяц в упор смотрел на меня, словно собираясь выйти на арену.
Подслеповатость дает массу преимуществ. Можно спокойно заводить собаку - собачьей шерсти не заметишь. Пол в кухне всегда кажется чистым, и только когда уже песок заскрипит под ногами, до тебя доходит, что надо подмести или помыть. Собственное тело выглядит приятно обтекаемым: все шероховатости, шрамы и жуткие участки милосердно сглаживаются.
Поскольку моя внешность уже зависит от случая, я намерена платить профессионалам, чтобы они приводили меня в порядок. Причесывать, маникюрить, педикюрить, выщипывать мне брови будут молодые женщины, которые видят, что делают. Я предоставляю семье и друзьям право сообщать мне, когда у меня на одежде сальные пятна. Надеюсь, они не будут уж слишком со мной церемониться. Недавно я добрый час гуляла по центру города с черной кляксой на лице, потому что попала под дождь. Продавщица в обувном магазине, добрая душа, наконец-то сообщила мне об этом и дала полотенце.
Так что, амигос, для меня начинается новая и интересная жизнь. Теперь я живу в мире, где все размыто. Мне не видны детали лиц, поэтому мои любимые для меня уже не постареют и не одряхлеют. Все вокруг мне кажутся прекрасными. Люди великолепно приспосабливаются к новым обстоятельствам: я уж и забыла то, чего боялась лишиться.
Так что если встретите женщину с жирными пятнами на одежде, избытком румян на лице и очками в ансамбле с лупой на шее - знайте, это я. Если вы мой приятель, а я вас в упор не вижу, не обижайтесь. Я все та же Сью Таунсенд, но я же и другой человек миссис Магу.
Миллениум
Вы помните, что творилось ровно год назад? Страну захлестнула лихорадка под названием "миллениум". Мы собирались как-то особенно проводить уходящее тысячелетие и встретить новое. Потом явилась эта вечная зануда, реальность: педанты писали в газеты, что, мол, древние календари, слияние лун, то да се, пятое-десятое, отодвинули миллениум аж на два года (или он уже прошел - в зависимости от газеты, которая оказалась в руках).
Некоторые из нас были безмерно честолюбивы в своих планах. Самые рядовые британцы мечтали о коктейлях на побережье Бонди. Иные с дикими глазами (и после пары стаканов) грозились снять замок у какого-то барона в Шотландии и заселить промозглые спальни своими 117 друзьями и родственниками - забывая в своей миллениумной горячке, что их мать вряд ли сдружится с их друзьями, из которых почти все отметились в диспансере, где прошли курс лечения от наркотической или алкогольной зависимости.
Кто-то готовил захватывающий сценарий длительного действия: сигануть на "тарзанке" над Ниагарским водопадом, поплавать с акулами в Красном море, прогуляться по сомалийскому бушу. Потом сообразили, что авиалинии задрали цены аж втрое, пришлось подыскивать варианты в Великобритании.
Не знаю, как вас, а меня британская гостиничная отрасль многократно разочаровывала и злила. На мой взгляд, даже в сатирических сериалах на Би-би-си их критиковали недостаточно. Слишком много часов я провела в гостиничных ресторанах, где в мертвой тишине по протертым до дыр коврам ковыляют дряхлые официанты, разнося серебряные подносы с крышками, под которыми спрятаны каменные отбивные и несъедобные овощи. Дрянную пишу ставят между вилкой и ложкой на аристократический манер, а она была уже холодна как лед задолго до того, как попасть на вашу (тоже холодную) тарелку. Во время завтрака я вряд ли решусь наведаться в ресторан - из-за тостов. Считайте меня капризной, считайте привередливой, но мне нравится, когда тост подают вместе с завтраком, а не после, да еще и засохшим.
Британцы - весьма умный, изобретательный народ. Перечень наших достижений поистине впечатляет. Мы дали миру Шекспира, реактивный двигатель и "Битлз" - так почему же не можем нормально поджарить и подать тост? В наших отелях тосты обычно подают, как раз когда вы уже собрались встать со стула и уйти в номер собирать чемоданы. Спускаясь по лестнице в ресторан, я репетирую диалог.
Я (дряхлому официанту). Не сочтите за труд подать тост одновременно с яйцами и беконом. Будьте так любезны.
Дряхлый официант (встревоженно). Это против наших правил, мадам.
Я. Да, я понимаю, но очень прошу вас нарушить многолетнюю традицию и подать мне тост одновременно с завтраком.
Дряхлый официант (качая головой). Вам придется обратиться к управляющему, мадам. Это выше моих полномочий.
Кое-кто утверждает, что миллениум - не более чем очередная маркетинговая возможность, кампания, которая должна нас загипнотизировать и заставить покупать футболки, кружки и сувениры в виде Купола. И это, разумеется, правда. Нашим миром управляют рыночные силы. Родись нынче Иисус заново, можно гарантировать, что журнал "Хелло!" отвел бы этому событию пятнадцать страниц. Самый модный стилист Вифлеема занялся бы прической и бородой Иосифа, а Марии обеспечили бы визажиста и личного тренера, который сделал бы ее фигуру безупречной. Поскольку Бруклин Бекхэм ввел новый стандарт одежды для младенцев знаменитостей, то пеленки Иисусу почти наверняка изобразили бы из чего-нибудь покруче мешковины - замши, скажем, или бархата.
Почти никто из тех, с кем я поговорила, не намерен ехать к Куполу (кроме нескольких жителей Гринвича - теми движет патриотизм). Такое нежелание можно объяснить отчасти неведением: никому не известно, что все-таки находится внутри этого огромного шапито. Я человек любопытный, но даже под дулом пистолета не смогла бы сказать, что там ждет внутри, что нас взволнует и обрадует, когда мы отстегнем по двадцать фунтов за входной билет. Зато колоссальное колесо обозрения, воздвигнутое над Темзой, меня поразило. Когда его осветят, зрелище будет великолепное и торжественное.
Ну и каковы же мои планы на ночь миллениума? Ответ прост: никаких планов. Возможно, я пожертвую собой и останусь сидеть с внуками; мы с ними устроим ночной зимний пикник у костра и будем подшучивать над их родителями. А потом поедем домой есть яичницу с беконом и первый тост с маслом на заре нового тысячелетия.
Автомобильная стоянка "Розовый слон"
Мистер и миссис Бродвей выкроили для отпуска восемь дней. Мы сидели за кухонным столом в Лестере, прикидывали, куда бы поехать, и оба старались не смотреть в глаза нашему псу. Он не любит, когда мы уезжаем, и каждый раз дуется на нас, как капризная кинозвезда.
Помнится, в начале нашего знакомства мистер Бродвей высказал мечту увидеть Помпеи. Правда, с тех пор он передумал и поклялся, что больше не желает видеть ни древние памятники, ни артефакты до конца своих дней. Нет-нет, он вовсе не мещанин, сжальтесь над несчастным, вынужденным однажды осмотреть две тысячи икон за десять дней. Даже самые заядлые фанаты культуры в нашем турне по России тоскливо хныкали, когда нагловатый гид загонял их в очередную заплесневелую церковь, внутри сплошь в бесценных произведениях искусства. Помню, в один особо тяжкий момент я испугалась, что мистер Бродвей решится на медленное самоубийство: снимет шляпу, шарф, перчатки и пальто и уляжется на снег при тридцати пяти градусах мороза.
Поэтому к теме Помпей я подвожу его постепенно: наполняю его бокал вином, замечаю мимоходом, что в это время года в Италии тепло. Он соглашается.
- А где именно в Италии?
Пускаю по ложному следу:
- Как насчет Флоренции?
Он молчит, но я-то знаю, о чем он думает. А думает он вот о чем: как он с лживой картой в руках топает по адски раскаленным тротуарам Флоренции - ищет церковь, галерею или статую.
- Нет, только не большой город, - говорит он.
- На побережье Амальфи красиво, - говорю я.
- Амальфи, - повторяет он.
Я снова тайком заглядываю в его голову: он представляет, как развалившись на лежаке потягивает итальянское пиво. Вокруг экзотические растения и роскошные итальянки. Он читает бестселлер о конце света.