Пиши, Сурен. Мы часто вспоминаем тебя. И выздоравливай. Обязательно выздоравливай. Когда будешь писать Галине, передай от меня привет. Шлют вам свои приветы Ульян Денисович и Дарья Ильинична.
Обнимаю тебя крепко.
Алексей".
6
Вопрос о квартире для Ракитина затягивался. "Не понимаю, зачем было обманывать, - злился Корепанов. - Ну, сказали бы, что получит через два или три месяца. А то - через месяц-полтора обязательно. Вот тебе и "обязательно".
Он позвонил Малюгину, но тот лишь буркнул что-то невнятное и положил трубку.
- Квартиру он получит, - сказал Ульян Денисович, - и скоро. Неудобно ведь, чтобы на стене такого солидного учреждения, как областная больница, красовалась табличка частнопрактикующего врача.
- Какая табличка?
- Золотыми буквами по черному мрамору: "Ракитин Ю. М. Болезни уха, горла и носа".
Алексей пошел посмотреть. И в самом деле - табличка. Он вернулся к себе и позвонил в поликлинику, попросил Ракитина зайти.
- Вы будете настаивать, чтобы он снял? - спросил Ульян Денисович.
- Немедленно.
- Прошу вас, при любых обстоятельствах не доводите до конфликта. Не хотелось бы терять такого специалиста.
- Разговор будет решительный, но в самом корректном тоне.
Ракитин держался миролюбиво. Да, он понимает, что частнопрактикующий врач под одной крышей с больницей - это парадокс. Но у него нет выхода. Ему обещали квартиру через месяц. Он ждал. Еще две недели и еще месяц. Но больше он не может. У него семья. Мало того, сейчас он вынужден жить на "две семьи", потому что жену и детей некуда забрать.
- Мне самому неприятно, Алексей Платонович, но я ведь предупреждал.
- Это - больница, - сказал Корепанов.
- Я считаю себя тут на правах экстерриториальности… И потом, к этому меня понуждают чисто материальные затруднения.
- Вы получаете наравне со всеми, даже больше, - не удержался Корепанов.
- Полноте, Алексей Платонович. Ведь на эти деньги не проживешь.
Алексей понимал, что уговорить Ракитина ему не удастся, что это - пустая трата времени. И все же говорил - и о послевоенных трудностях, и о разрухе, и о необходимости каждому приложить все силы, чтобы как можно скорее преодолеть эти трудности. Все, о чем он говорил, было для него простым и понятным. Но вот Ракитин сидит, смотрит, и только уголки губ чуть-чуть вздрагивают.
- Чему вы улыбаетесь? - с трудом сдерживая раздражение, спросил Алексей. - Ведь то, что я говорю, понятно всем.
- И мне понятно, - сказал Ракитин. - Я ведь разбираюсь и в политике и в экономике.
- А в этике?
- Скажите, Алексей Платонович, кому станет легче от того, что моя семья будет недоедать, а я буду ходить в поношенном костюме и отказывать себе во всем, даже в книгах?
- Но ведь живут люди на зарплату.
- Плохо живут, - сказал Ракитин.
- Одни лучше, другие хуже.
- Зачем же мне сознательно обрекать себя на вторую категорию? Я понимаю, вам все это неприятно, Алексей Платонович, моя табличка в какой-то мере компрометирует и больницу и вас, как ее руководителя, но, право же, у меня нет выхода.
- Я обещаю сделать все возможное, чтобы вам скорее дали квартиру, но табличку снимите.
- Как только получу квартиру, табличка перекочует вместе со мной.
Алексей понимал, что, если продолжить этот разговор, дело дойдет до крупной ссоры, а Ульян Денисович просил не доводить до конфликта. И он прав: больница сейчас не может оставаться без отоларинголога… И Ракитин тоже понимает это, иначе он держался бы не так вызывающе.
- Вы прервали прием в поликлинике, - напомнил Корепанов.
- По вашему распоряжению.
- Тогда идите, работайте. А к этому разговору мы еще вернемся.
Когда Ракитин ушел, Корепанов вызвал Цыбулю и распорядился табличку снять.
Гервасий Саввич полез чесать затылок.
- Как оно будет, это снятие, с кордебалетом или без?.. И когда его сымать?
- Кого его? - спросил Корепанов, который никак не мог усвоить манеру Цыбули выражать свои мысли.
- Да отое ж самое мраморное надгробие, собака его загрызи. Ладно, скажу Стельмаху, пускай сымет, когда того уха-горла-носа дома не будет.
7
В тот же день Алексей пошел к Балашову.
- Да вот он, Ракитин твой, - сказал Степан Федосеевич, протягивая Корепанову длинный список. - Вон их сколько у нас, "крайне нуждающихся и незаменимых". Главный архитектор в конуре живет. Директор кирпичного завода - полковник в отставке - во времянке ютится, там же, на заводе, инженер Ганушкин - вот он! Если я ему в ближайшие дни квартиры не дам - только его и видели. А кто водопровод восстанавливать будет? В общем так, Алексей Платонович: раньше чем через месяц не обещаю. - Он поставил возле фамилии Ракитина жирную галочку и спросил: - Чего он так торопит? Не понимаю, под крышей ведь…
Алексей рассказал о табличке.
- Видел я, - поморщился Балашов. - Неприятно, конечна. Да еще такая огромная. Мог бы и поскромнее. - Он помолчал немного, потом сказал: - Дал бы я ему квартиру, как бы не так! Но что поделаешь, если нам специалисты нужны. А он хороший специалист?
- Хороший, - вздохнул Алексей.
- Так вот и скажи ему: будет квартира через месяц, а может быть, и раньше, если строители постараются. А табличку снять надо - неприлично.
Встретив Корепанова на следующий день, Ракитин, как всегда, вежливо поздоровался, рассказал новость, услышанную по радио, потом, словно между прочим, спросил:
- По вашему распоряжению табличку сняли?
- По моему, - приготовился к атаке Корепанов.
- Мрамор не повредили?
- Что вы? Это же - Стельмах.
- Спасибо. Я сам хотел его об этом попросить. Очень уж респектабельно получилось.
- Я ожидал, что вы станете протестовать, - откровенно признался Корепанов.
- Я ведь упрямился только потому, чтобы вам помочь. Дипломатический ход, если можно так выразиться.
- Ну, это уже дипломатия с позиции силы, - сказал Корепанов. - Однако вы кое-чего добились. Балашов поставил против вашей фамилии галочку.
- Галочка? А что она обозначает?
- Знак особого внимания. Балашов даром галочек не ставит.
Еще днем позже, повстречавшись с Ковалем, Алексей сказал:
- Вот видите, все закончилось как нельзя лучше.
- Вы имеете в виду Ракитина?
- Его…
- Тогда ничего не закончилось: табличка у него снова висит, только на двери, за стеклом.
А вечером, возвращаясь из облздравотдела после совещания, Алексей увидел нескольких женщин, сидящих и стоящих у двери ракитинской квартиры. Он поднялся наверх, к себе в ординаторскую, которая стала теперь и его административным кабинетом, посмотрел сводки поступления, обошел палаты и только после этого направился домой.
Уже стемнело. После ужина Алексей хотел как всегда, взяться за книги, писать, конспектировать, но не мог. Принялся шагать по комнате. Было не по себе. И он никак не мог понять, откуда идет это гнетущее чувство. А это росло недовольство собой за то, что он не может пойти сейчас и вышвырнуть Ракитина вон, за то, что не может обойтись без него.
Ну и черт с ним, пускай занимается своей частной практикой. Ведь он сразу предупредил, и если рассуждать спокойно и логически…
Но в этот вечер Алексей просто не мог рассуждать спокойно и логически.
8
Весна выдалась плохая. Погода стояла неровная: подует ветер с севера или востока - и метет поземка, стужа пробирает до костей; повернет с юга или запада - и сразу же теплынь: небо затягивается густыми облаками, дождь принимается мыть давно не крашенные крыши. Вода мутными потоками стекает с них, окрашивает в ржавый цвет серые камни тротуаров.
Вспучилась река. С громким треском лопается на ней грязный лед, разбивается о сваи еще разрушенных причалов, и течение несет это крошево вниз, к лиману, в море.
В марте задули сухие ветры, подняли пыльные тучи. Потом несколько дней подряд шли проливные дожди.
По просторному больничному двору - не пройти: здесь еще с зимы все перерыто - канавы, траншеи. Глина разбухла и, когда ступаешь по ней, она противно чавкает, словно клещами, захватывает ноги и не хочет отпускать.
- Вот разверзлись хляби небесные, - говорил Гервасий Саввич, заходя утром, как всегда, в приемный покой и здороваясь с тетей Фросей - пожилой санитаркой, с которой был хорошо знаком еще с войны. - Напьется земля по самое горлышко. Будем с хлебом в этом году, Евфросинья Ивановна…
- Хлеба я и по карточке получу, - ответила тетя Фрося. - Хлебом государство меня обеспечивает. Хоть не досыта, а обеспечивает. А вот молоко, мясо…
- Будет хлеб - будет и молоко, и мясо, и колбасы, и все будет.
- Что оно там будет, не знаю, - отвечала тетя Фрося, - а пока на базаре ни до чего не доступиться. Стоит торговка и, сколько язык выговорит, столько и запрашивает. За кило масла половину месячной зарплаты вынь ей и положь. Совсем потеряли совесть, будь они трижды неладные, торговки эти.
- Торговкам совесть ни к чему, - философствовал Гервасий Саввич. - Торговкам не совесть нужна, а ситуация, Евфросинья Ивановна.
- Какая еще там ситуация? - уже ворчала тетя Фрося.
- А такая, - отвечал Гервасий Саввич: - Дороги развезло, с дальних сел привозу нет, вот те, которые ближе, и пользуются случаем, три шкуры дерут. Ну, да это все временное. Потерпим… А весна хорошая. К урожаю весна, Евфросинья Ивановна. Один-два дождика в маю - и с хлебом народ.
Но ни в мае, ни в июне, ни в июле дождей не было. Ветры восточные были, бури пыльные, а дождей - ни одного, как заколдовало.