Она вздрогнула вся, почти опомнясь, оглянулась. Ещё не все вышли, набилось много на вокзале и по дороге подсаживались; и вот из передней двери торопливо спускается её однокашник бывший Колька, недоучка, где-то в городе монтажничает на стройках, - с каменным лицом спускается, а снизу сестричка его, дядя, бабы какие-то ждут, ей незнакомые, и мать Степашиных впереди, всем слёзным, что в ней есть, всем намученным своим за жизнь рвёт голос, сердце, и нет укрытья от этого, нет исходу…
- Ой да папынька да твой… да горямышнай наш ды батюшка-а, да ты зачем же нас спокинул-та-а!..
Николай уже держит мать, озирается поверху набрякшими глазами, из последнего крепясь; и когда сестрёнка обнимает плечо его, виснет, трётся мучительно лбом - сдаёт, суётся лицом в материнский серенький полушалок старый, вытертый, меж их голов…
Двое, кто-то из своих мужиков, она успела это заметить краем глаза, коротко и скорбно поздоровались, проходя, - но не с нею, а скорее с ним именно, с попутчиком её неизвестным, он хмуро ответил; и, глянув ещё раз и пристально на плачущих и терпеливой кучкой стоящих вокруг Степашиных, к ней обернулся, спросил:
- Вам куда?
- А вот по улице по этой… недалеко. Если вам по дороге.
Ещё она не поняла, из-за происшедшего со Степашиными, всего значения того, что с ним поздоровались; вернее, поняла, но не сразу, не вдруг поверила, что он здесь, оказывается, не совсем уж чужой, - потому что прежде всего он ей был чужой тут, неизвестный совсем, и это как-то не связывалось ещё… и хотела было уже спросить - что-нибудь спросить, неважно что, лишь бы заговорить как-то непринуждённей, её была очередь, - когда он опять её опередил, качнул неопределённо головой, хмуро:
- Степан Николаевич…
И дошло, связалось, вспыхнула вся - знает… знал Степашу даже, Колькиного отца, малоприметного, на разных вечно работах с бабами… Знает! Работает тут? Неужто женатый, господи…
- Да… - сказала она, они уже шли, шаг у него широкий был, нельзя отставать; и натянутость в голосе своём услышать сумела, добавила извинительно и - сама ничего не могла поделать - натянуто опять:
- Болел он, я знала. Добрый был… Так вы что, уже здешний?
- Ну, как… Агрономом тут.
- Агрономом?! И давно?
- Да с год.
- Це-елый год?! А я-то что ж вас не видела?
- Не хотели, может. - Что-то вроде усмешки тронуло губы его и скошенные на неё серые, вроде бы отмягчевшие глаза. - Не замечали.
- Вот уж нет… Я теперь, правда, наездами здесь… то учёба, то работа. А действительно, агроном… - Он бровь поднял, и она, не дожидаясь, с улыбкою засматривая на ходу туда, в недоступную ей пока, непонятную, всю бликами, как вода, искрами отражающую глубину глаз этих, пояснила: - Шагаете как…
- А-а, да… Это есть. - Он сбил шаг, сбавил, ремень сумки своей на плече поправил, тоже набитая была. - Волка ноги кормят.
- Да нет, ничего… Вы торопитесь, может, а тут я… - И отважилась наконец, и с лукавостью откровенной посмеиваясь, с сухостью какой-то нехорошей во рту, слабея решимостью и потому торопясь - выговорила, глаза опустила: - Ждут же дома, наверное… семья, дети там. К ужину.
Он ответил не сразу, он её разглядывал, она мельком увидела проблеск этот холодноватый в глазах, в прищуре - и было это, уже поняла она, хуже и опасней всего…
- Нету, - сказал наконец он. - Нетути. - И пожалел её: - Не нажил.
- Да? - И нечего стало сказать, всё как-то сразу ослабело в ней, опустилось, и даже радости как будто не было, лишь толкнуло опять - он?! Хватило ещё от глупости удержаться: мол, что же вы так теряетесь, или в этом роде что-то: хватило глянуть благодарно - всё сам он делал, брал на себя, ей как-то и непривычно это было, хотя желалось-то давно, - и лишь проговорить:
- Вы уж простите… Смешно?
И опять он не сразу ответил, помедлил, было с чем помедлить, и сказал:
- Нет.
- Спасибо.
- Не на чем.
Усмешка? Ах, да бог-то с нею, с усмешкой, не на чем так не на чем; ей удачно далось, искренне и легко это "спасибо" - так легко, что засмеялась бы сейчас; но она лишь улыбнулась ему - снизу вверх, именно так, хотя самую разве малость была ниже его, на каблучках-то, - улыбнулась его глазам, покачала головой:
- Ну, мало ль… У них - ну, у женатых там, у замужних - ведь столько дел… ведь так? Нам их не понять.
- Так уж не понять…
- Нет, правда… Значит, прижились у нас? Не скучно тут?
- Некогда. Не получается скучать. - Он шёл и поглядывал - на неё, на встречные дворы, и уже явная улыбка не улыбка - нет, усмешка всё та же - появлялась на лице его, исчезала. - А хитрая вы.
- Я-а-а?! - Она повернулась к нему, широко раскрыла глаза - и рассмеялась, не выдержала, просилось всё смеяться в ней, высвободиться, едва ль - мелькнула тень испуга - не истерическое… нет-нет, девонька, нет, как во сне всё, как надо, молодчина ты, умничка, умница какая у меня… - Что вы! Я просто… Ой, пришли мы!
И поставила сумку, какую несла, у ног, лукаво глянула опять:
- Угадайте, чья?
Не ахти какая шутка была, но он принял и её: плечами пожал, по-мальчишески к затылку дёрнулся было рукой… угадай вас. Действительно, угадай попробуй. И смотрел: впереди по левую руку их дом на взгорке был, а напротив деда Василия избёнка с тополями в полуразгороженном травяном палисаднике - непроглядно густыми сейчас тополями, под небо, один грозою расщепило давно, раскорёжило до середины; и не на другом каком - на этом селился с давних-то пор соловей и томил, с каждой звездою-вечерницей томил майскими сумерками, и замолкал иногда, ненадолго; но не молкла ночь, вся полная отзвуками близкими и дальними его, соловья, тополёвыми в отворенном окошке вздохами, дыханьем веющим, близким в лицо - чьим?..
- Ивана Палыча?!
- Ага! - Она торжествовала, сама не зная почему… да почему ж и нет? Кого хочет пусть спросит: не зряшная семья, порядочная, не какие-то там… Да и знает, конечно же, - ему ль, агроному, кладовщика своего не знать?! Они-то давно знают, а вот она… - Люба.
- Алексей.
Алексей? А что, похоже… подходит, суховатое такое. Алёша - нет, Лёша; и где она его видела, когда? Он такой, каким она его где-то видела, и вроде не во сне даже, нет. Такой и в то же время другой совсем, незнакомый. Ему бы костюм - в ёлочку, серый. К глазам этим, чуть тяжеловатым холодностью своей ли, пристальностью, это с непривычки, может, - с некоторым сейчас интересом её разглядывающим, пусть, ниже на мгновение скользнувшим… пусть, так лучше даже, вот вся она, двадцать четыре, ей нечего таить. Не вся, нет - двадцать четыре тоски в ней, ожиданья, снов неразгаданных, господи, ты же есть, ты знаешь!..
- В город завтра?
Услышал! Слышал, хоть далековато вроде в автобусе стоял - слушал!
- Мне тоже с утра в агропром… подвезу, хотите? Машину должны мне сегодня наладить - могу до места.
- Правда? А то с сумками этими… а родители нагрузят всегда… - И заколебалась, даже оглянулась на свой дом, с полуулыбкой неуверенной, это и вправду было для неё неожиданным; и опять на него, уже зная, что он - решит. - А как?..
- Да хоть как. Хоть от двора.
- Прямо так?
- Ага, прямо. - Он улыбнулся, впервые, жёсткие лучики морщин у глаз как-то смягчились, дружелюбными стали глаза, почти добрыми… почаще бы улыбался. И сколько ему? Можно двадцать пять дать, все тридцать даже - такое лицо, глаза… - А что тут такого? Отец-то, небось, всё равно пошёл бы провожать… Ну, к остановке, к правлению?
- Пошёл бы, - вздохнула она.
- Значит, в восемь буду. Тут вот. Зайду. Сблатовала, скажете…
- Что вы, как я такое скажу… Спасибо!
- Не на чем.
И, сумку передавая, глянул, запоминая словно, ещё улыбнулся раз и повернулся, пошёл назад - к правлению, скорее всего, ещё не было и шести. Не то что скоро, нет, но и не медля… оглянется, нет? Навряд ли. Не из тех.
Она поднялась высоким отцовским крыльцом, на окна свои даже не глянув, обернулась - уже и не видно стало его за палисадниками, поразвели кусты, - в сенцах составила сумки, обессиленно прислонилась к косяку… господи, вешалась же. И сразу жарко стало, неспокойно - хотя чего там, казалось бы… Ну, дева! Не зря он так глядел, не верил… а ей, что было ей делать?! Ищи потом, жалуйся на судьбу. Как знала…
Радость подпирающая, своей ожидавшая минуты, нетерпеливо дрожащая в ней, - радость волной тошноты подкатила под сердце, по ногам, хоть садись… И вешалась, и пусть. И правильно. Стыд жизни куда был хуже, непереносимей, темней - это у неё-то. Ведь она и знает, чего стоит, и не внешне только, нет, хотя внешнее тоже… Она терпеливая, в мать, а это поискать нынче. Но людям этого мало, все как с ума посошли, всё им разом, сейчас подавай, тотчас и в блестящей обёртке - а что там завёрнуто… Но она-то знает, что главное в жизни и в человеке - терпение, и к нему готова. Только понять в ней это некому - и некуда деться, как побирушке последней. А теперь… Завтра теперь, всё завтра. Дальше она знает - как, дальше дело терпенья.
А страшно. Уже сегодня, сейчас (и она это всем в себе почувствовала, не зря же ведь сердце торкнулось, стукнуло) что-то совершилось непеременимое, не подлежащее никакому возврату, и всё теперь само пошло, не по её даже воле… Кто он, какой - уже не вопрос. Твой, и другого тебе не надо, ты ведь сама это знаешь… Судьба, да? - спросила она кого-то. И судьба тоже. Ты же не захочешь назад повернуть, не повернёшь. А потом поздно будет, это и есть - судьба.
И уже знала, как будет. Войдёт завтра, под притолоку наклонясь, с отцом за руку поздоровается, на дверь в горницу глянет, скажет: ну, где тут попутчица…
Заскрипела в избе половица, и она подхватила сумки, шагнула к открывшейся двери, к матери.