Баллада про Вийона и про толстуху Марго
Не скажет никто, что я дурак,
Если с такою красоткой живу.
Сколько отменных женских благ
Кажет красотка Марго наяву,
Когда с посетителем, как в хлеву,
Она валяется вверх животом…
Для них я за сыром бегу и вином,
А после монету не брезгую взять.
Если вам женщину нужно опять,
Пожалте в бордель, где мы живем!
Но вот неприятность бывает, когда
Без посетителей и монет
Марго является. Вот беда!
Смотреть на нее мне силы нет,
С нее срываю юбку, жакет
И грожу все это продать.
Она же ругается в бога мать.
Тогда я поленом и кулаком
Ее стараюсь разрисовать
В этом борделе, где мы живем!
Потом воцаряется тишь да гладь.
Громкий залп издает Марго,
Меня за бедро начинает щипать
И называет: "Мой го–го".
И брюхо ее - у моего,
И на меня залезает жена,
И нет мне тогда ни покоя, ни сна.
Скоро я стану плоским бревном
В этом борделе, где мы живем.
Ветер. Град. Мороз. Весна.
Я развратен. Развратна она.
Кто кого лучше- картина ясна:
По кошке и мышь, согласимся на том.
С нами бесчестными- честь не честна.
С нами грязными- жизнь грязна.
…В этом борделе, где мы живем!
Мой составитель подстрочников умер от инфаркта, повздорив со своими сыновьями, накануне того дня, когда я снова пришел к нему.
Смерть Хемингуэя
Под старым дебаркадером лениво похлопывала река. Ее гладкая поверхность слепила глаза отраженным солнечным светом. И хотя шел только десятый час утра, я и двое моих спутников изнемогали от зноя. Скрыться от него было негде. На пустынном берегу не росло ни одного дерева, а здесь, на дебаркадере, имелась лишь хлипкая будочка кассы, где сидела старушка, продавшая нам билеты.
Еженедельный рейсовый катер именно сегодня должен был появиться с верховьев реки ровно в полдень. Так, по крайней мере, гласило выцветшее расписание, с которым мы первым делом ознакомились две недели назад, когда с пересадками прибыли в эту глушь из Москвы.
Мои спутники, муж и жена, угнездились на рюкзаках в куцей тени у кассы, а я от нечего делать достал из чехла одно из своих удилищ, состыковал нижнее его колено с верхним, наживил на крючок завалявшееся в кармане распаренное зерно пшеницы, уселся на дощатый край дебаркадера, свесил ноги и закинул удочку.
Движимые нетерпением, слишком рано свернули мы наш лагерь в четырех километрах отсюда. Там на берегу залива стояли среди сосняка две палатки, покачивалась на воде привязанная к иве лодка–плоскодонка, которую мне выписали на расположенной за мысом базе общества "Рыболов–спортсмен".
Красный поплавок плыл по течению. Когда леска натягивалась, я перезакидывал его влево и снова следил за ним и все думал о том, как чудесно было на реке в первые дни.
На рассвете, подгоняемый нетерпением, я вылезал из своей палатки, подходил по росной траве к палатке друзей, будил Всеволода. Тот выползал задом наперед- большой, могучий, весь еще во власти сна, спрашивал: "Который час? Седьмой? Чего не разбудил раньше?"
Наскоро наливали из термоса в бумажные стаканчики горячий кофе, приготовленный с вечера Людой, переносили в лодку удочки, подсачек, жестяные банки с наживкой, вставляли весла в уключины и отправлялись к середине залива.
Люда никогда не рыбачила с нами. Она предпочитала спать часов до десяти. Зато по возвращении нас ждал приготовленный на костре завтрак.
Действительно, чудесны были эти первые дни. Особенно когда, опустив на веревке якорь, мы закидывали удочки, и начинался клев.
Вдруг поплавок наполовину вылезал из воды, ложился набок, косо уходил в глубину. Тут‑то и нужно было подсекать.
Ловились только лещи. Килограмма по три, похожие па округлые зеркала. То я, то Всеволод орудовали подсачком, помогая друг другу вытащить и перевалить в лодку тяжелую добычу.
"Да не греми ты", - зашипел на меня Всеволод, когда в пылу схватки я как‑то задел и опрокинул на решетчатое дно лодки две банки с червями. Потом он забросил удочку, подумал и продекламировал впервые в жизни сочиненные стихи: "задевали жестянку ногою, опрокинули пару вещей, шум и шухер стоял над рекою - сценаристы ловили лещей".
Всеволод бил известным киносценаристом. Множество картин по его сценариям постоянно снимались на различных студиях СССР, после того как, вернувшись раненным с фронта, он кончил ВГИК. Всегда был завален все новыми заказами, договорами.
…Красный поплавок задергался. Я подсек, н на доски дебаркадера шлепнулась серебристая уклеечка.
- Эй, кого ты там изловил? - крикнул Всеволод. - Хочешь бутерброд с сыром?
- Нет.
Я поддел крючком под верхний плавник трепещущей рыбешки. Снова закинул удочку.
- В термосе остался чай! - крикнула на этот раз Люда. - Может, выпьешь?
Я ничего не ответил. Уклейка, шныряя под поверхностью воды, водила мой поплавок из стороны в сторону.
"Имел когда‑нибудь дело с женскими брюками?" - как‑то спросил Всеволод, когда поутру мы вдвоем выгребали к середине залива, где водилось стадо лещей.
- Что‑что? Ты, кажется, еще не проснулся.
- Понимаешь, приходится бывать в киноэкспедициях. Естественно- гостиница, отдельный номер. Всегда подворачивается баба, ну, актриса какая‑нибудь. Грех не попользоваться. Да вот завели себе моду- носить брюки. Странное чувство, когда ее раздеваешь…
- Не знаю. Не испытывал.
Там, на берегу спала в палатке Люда, на которой он женился, еще будучи студентом ВГИКА.
Я был знаком с ним, а потом и с Людой больше года. Всеволод начал бывать у меня. То заходил, чтобы забрать какое- нибудь лекарство, которое добывала для него моя мама, то недавно без всякой моей просьбы взял почитать мой сценарий, купленный "Ленфильмом", но так и не поставленный.
Он был по–своему обаятелен, этот истинно русский человек, талантливый, много и легко пишущий, удачливый. Кроме того, бывший фронтовик. И я, будучи моложе Всеволода, дорожил нашим знакомством.
Поэтому так обрадовался, когда он в разгар душного московского лета предложил поехать куда‑нибудь на рыбалку. - Ты ведь состоишь в обществе "Рыболов–спортсмен"? Сможешь устроить нас с Людой на какой‑нибудь базе, добыть лодку? Только в глуши. И чтобы была гарантия клева.
Так мы оказались здесь. Зачем я увязался с ними?
- Парень! На поплавок ловишь? А где он?
Я успел обернуться, увидеть, что сзади меня скопились прибывшие к рейсовому катеру колхозники. Поддернул удочку и почувствовал, как на крючке ходит какая‑то очень крупная рыба. Вот–вот могла лопнуть тонкая для такой тяжести леска. - Всеволод! Подсачек! Быстро!
Все‑таки это было чудо, что онау нас не сорвалась- никогда мною ранее не виданная рыбина с изящным изгибом пасти. Сверкала под солнцем, в ярости лупила хвостом по щелястому полу дебаркадера.
- Жерех, - сказал бородатый мужик с перекинутой через плечо корзиной, откуда высовывались гуси. - Красавец!
- Чего будем делать? - спросил Всеволод. - Пока на катере, да ждать поезда, да ночь пути. В такую жару до Москвы протухнет. - Протухнет–протухнет! - подтвердили собравшиеся возле нас мужики и бабы.
- А я его выпотрошу, - сказала Люда. - Заверну в мокрую мешковину. Довезем!
Она достала из рюкзака нож, присела на корточки и принялась задело.
- Половина тебе, добытчик, половина нам! - постановил Всеволод. - Нет возражений?
- Нет.
- Показался, паразит! - вскричала какая‑то тетка с бидоном. - В этотраз без обмана, по расписанию. Слава тебе, Господи! Из‑за изгиба реки выплыло белое суденышко.
…Мы сидели на корме у своих непомерных рюкзаков и свернутых палаток. Дырявый тент над головами почти не защищал от солнца, но зато здесь было не душно, как внизу в салоне, набитом пассажирами.
Я‑то по какому‑то инстинкту никогда не упускал случая оказаться в гуще людей, послушать, о чем судачит народ, но Всеволод, который один за другим писал сценарии именно о жизни простых людей, к моему удивлению, всегда барски пренебрегал подобной возможностью.
"Быдло, оно и есть быдло!" - вырвалось у него, когда однажды я разговорился с подкатившим на велосипеде к нашим палаткам подвыпившим пастухом. У него кончилось курево, и я отдал ему пачку "Стюардессы" из своих запасов.
Несколько дней назад Люда, вымыв после ужина посуду, ушла спать. Мы остались вдвоем у догорающего костра. Всеволод вдруг сказал:
- Между прочим, перед отъездом я прочел твой сценарий. В некоторых местах прошелся по нему рукой мастера. Мало того, ты говорил, что "Ленфильм" не может найти на него режиссера. Заметь на будущее: только олухи пишут сценарии, не имея режиссера… Так вот, я успел передать твое творение на студию Горького. Там нашелся свободный режиссер. Они перекупают сценарий у "Ленфильма". У них горит план. Поэтому сразу же и запустят. Рад?
- Спасибо. Но почему ты говоришь об этом только сейчас? И потом‑что это ты там сделал своей рукой мастера?
- Умей быть благодарным! Снимут фильм- половину гонорара отдашь мне. Нет возражений?
Вот тогда‑то я и пожалел о том, что увязался с ними в это путешествие. Видимо, иногда нужно держаться подальше от преуспевающих людей. Чтобы не видеть их самодовольства, вечных устремлений извлечь из всего выгоду.
Катер вышел из устья реки и стал пересекать Волгу, чтобы причалить к пристани городка, где проходит железная дорога. Я стоял у поручней, глядел на суматоху барж, дизель–элек- троходов и юрких катерков.
Рядом встала Люда.
- Не обижайтесь на Всеволода. Он зачеркнул всего две–три ремарки, сам мне сказал. И, кажется, один эпизод.
- Какой?
- Не знаю, - она пожала плечами.