Он запротестовал не без некоторого самодовольства:
- О нет, сударыня! Вы только, пожалуйста, не подумайте…
В вестибюле отеля Тереза быстрым взглядом окинула высокую молодую женщину. Было уже около часа дня. Тереза шла, с восторгом думая о той радости, которую она сейчас доставит Мари. С каким нетерпением девочка, вероятно, ждет ее! Не следует ее слишком обнадеживать… Однако, увидев, что Мари поджидает ее на лестнице, Тереза не удержалась, чтобы не крикнуть:
- Угадай, кто сегодня обедает у нас?
Не решаясь произнести имя, Мари только улыбалась.
- Он придет к шести часам и проводит тебя на вокзал…
Мари увлекла мать за собой в гостиную и, не давая ей снять шляпу, сжала ее в своих объятиях:
- Какая вы - добрая! И какая я - злая!
Тереза решительно отстранилась:
- Нет, нет, я совсем не добрая.
В сопровождении дочери она прошла в столовую.
- Вы должны мне все подробно рассказать, что вы говорили и что он вам отвечал… и потом ваше впечатление…
- Не горячись! Не горячись!
Радостное чувство от сознания, что она доставила Мари удовольствие, сразу исчезло у Терезы. Не следовало давать Мари слишком много надежды, твердила она себе, не следовало ее разочаровывать.
- Да, он придет сегодня обедать… это решено… Но прежде всего он не хочет брать на себя никаких обязательств… Это надо считать раз навсегда установленным. На последнем он особенно настаивал…
- О!
Устремив глаза на мать, Мари, наливавшая воду в стакан, продолжала лить ее, несмотря на то что стакан был уже полон.
- Ты льешь на скатерть, дорогая… Главное, не мучь себя. Выразился он совершенно точно: его пугает сам брак. Он не решается жениться. В двадцать два года это вполне естественно! Но чувство, которое он питает к тебе, здесь ни при чем.
На минуту они замолчали. Мари вытирала пролитую воду. Вдруг она отодвинула от себя тарелку.
- Нет, я не могу куска проглотить. Значит, он вам сказал, что его чувство ко мне… Он так и сказал "чувство"?
Терезе так кажется. Во всяком случае, он не говорил о "любви". Она уже знала, что предвещает это подергиванье уголков губ у Мари, и поспешила добавить, что "чувство" значит любовь. Мари продолжала настаивать: что же он еще говорил во время этого длительного свидания?
- Да разве я все припомню? Он говорил, что с тобою связаны его воспоминания о летних каникулах, что ты многое значишь в его жизни…
- А еще?
Положив локти на стол и подперев подбородок ладонями, Мари не спускала глаз с матери.
- Да право же, не знаю, девочка.
- Но ведь вы почти полчаса провели вместе…
- Мне помнится, мы говорили о музыке.
Лицо Мари приняло страдальческое выражение. Она прошептала:
- Он без ума от музыки.
- А ты ее ненавидишь… как все Дескейру… Нельзя сказать, чтобы это было удачно.
Мари возразила, что по теперешним временам совершенно излишне уметь играть на рояле.
- Сам Жорж говорит, что, если бы я играла, мое исполнение все равно не смогло бы сравниться с пластинками, которые у него имеются.
Тереза заметила, что об этом все же приходится пожалеть.
- Почему же? - настаивала Мари. - Если он может слушать любую музыку, какую бы ни захотел.
- Это-то так, моя дорогая… Хотя музыканту очень хорошо иметь жену, умеющую читать ноты с листа… Но не в этом дело. Самое важное, если хочешь знать мое мнение, подобное несходство вкусов заключает в себе… то, что разъединяет женщину, которая ненавидит музыку, и мужчину, который не может без нее обойтись.
Тереза говорила тихо, и в голосе ее слышались грусть и беспокойство. Мари с жаром ответила:
- Я уверена, что буду со временем любить все, что он любит. За это я спокойна. Вы не думаете, что это возможно? Достаточно, чтобы он потребовал…
Тереза покачала головой:
- Будь покойна, этого он не потребует… В конце концов, если вам суждено когда-нибудь жить вместе, может случиться наоборот - он будет счастлив, имея эту возможность бегства… Да, тут же возле него окажется страна, куда ты не сможешь последовать за ним. То женщину, то мужчину музыка освобождает одного от другого… И очень хорошо, что это так. Впрочем, если они даже оба музыканты, бывает, что одно и то же восхищение разъединяет их. Музыка способна объединить лишь тех, кто любит друг друга одной и той же любовью - любовью одного и того же свойства, в одно и то же время.
- Но ведь мы же любим друг друга, мама. Он сам говорил вам о своей любви… или, как он выразился, о своем "чувстве"…
Тереза встала и быстрыми шагами направилась в гостиную. Мари пошла за ней, продолжая твердить свое:
- А сколько раз он повторял мне, что я одна для него существую, что я единственная женщина… Отчего вы улыбаетесь?
Тереза сжала губы: "Я не скажу ей об этой Гарсен", - повторила она про себя. Мари она ответила, что вовсе не улыбается, что, напротив, это - болезненная гримаса, неожиданно разыгравшаяся невралгия лица… Она сейчас ляжет, попробует уснуть. Позаботиться об обеде придется Мари, пусть она не забудет о шампанском. Надо заказать мороженое. Вероятно, она знает вкусы Жоржа?
- Это тебя развлечет, моя дорогая.
Лежа в постели, Тереза слышала стук передвигаемой посуды. День был сумрачный: мебель выглядела тускло. Обычная жизнь, с ее автомобилями, грузовиками, скрипом тормозов, шла своим чередом. Пронзительные крики, доносившиеся со школьного двора, свидетельствовали о том, что человечество не перестает воспроизводиться. Звучал рожок плетельщика соломенных стульев. "Не надо, чтобы Мари питала слишком большие надежды… но и разрушать ее счастья я также не должна. Быть может, я хочу разрушить ее счастье? Это было бы хуже того, что я когда-то сделала. Тогда у меня были смягчающие вину обстоятельства. Будучи заживо погребенной, я лишь приподняла камень, под которым задыхалась. Но теперь - на что же такое во мне я постоянно наталкиваюсь? А между тем какие у меня всегда добрые намерения! (И она беззвучно рассмеялась.) Мои признания в тот вечер, когда я хотела заставить Мари уехать обратно к отцу… Я превзошла себя самое, я наслаждалась этой победой над собой, хотя страдания мои были вполне реальны… Но особенно сильную радость испытала я вчера, когда решила отказаться от своего имущества. Я парила на высоте тысячи метров над своим подлинным "я". И всегда так: я подымаюсь все выше, выше, выше… и вдруг соскальзываю и вновь нахожу себя - себя, враждебную и бездушную, себя, подлинную, ту, кем я являюсь, когда не делаю над собой никаких усилий, - вот с чем я сталкиваюсь, когда сталкиваюсь сама с собой".
Она поправила подушку: "Нет, нет… я не так ужасна. Я требую от других, чтобы они смотрели на все открытыми глазами. В Мари меня раздражает то, что она так поддается иллюзиям. Я всегда страдала манией срывать с глаз повязки и не успокаивалась до тех пор, пока у всех вокруг меня не открывались глаза. Надо, чтобы другие приходили в такое же отчаяние, как и я. Мне непонятно, как можно не быть в отчаянии. Разве из чувства злобы хочется мне крикнуть Мари: ведь ты же видишь, что он тебя не любит, что он никогда тебя не полюбит, по крайней мере той любовью, какой любишь его ты? Я хотела бы, чтобы она поняла, какое расстояние отделяет будущую аржелузскую кумушку от столь пытливого, столь неудовлетворенного юноши. Какая смелость претендовать на подчинение себе человека и всей его судьбы! Я скажу ей об этом. Я скажу ей, что даже в том случае, если она когда-нибудь выйдет за него замуж, жизнь этого человека сложится таким образом, что доступ в эту жизнь для нее будет закрыт; если только в конце концов она его не сломит, - тогда он упадет к ее ногам, но мертвый… Нет, - вполголоса добавила она, - этого я ей не скажу".
День был на исходе. Перекликались автомобили на перекрестках улиц. Тереза слышала, как на бульваре Сен-Жермен звенят трамваи; по временам, когда все затихало, чирикала какая-то птичка, затем смолкала. Тереза останется здесь, почти не будет шевелиться, будто малейшее ее движение может причинить боль Мари. Стараться молчать, не говорить ничего, кроме самых обычных слов. Когда Мари вернулась и постучала в дверь ее комнаты, Тереза крикнула, что чувствует себя лучше, что выйдет к обеду, но до того времени хочет отдохнуть.
Вскоре после шести часов она услышала звонок в передней, затем мужской голос, прерываемый нервным смехом Мари. Временами Жорж и Мари говорили вместе, и тогда они неожиданно понижали голос: "Очевидно, они сейчас говорят обо мне…" - думала Тереза. Наступала тишина, и могло показаться, что в гостиной никого нет. О! Между ними уже существует определенное соглашение: сердца разъединенные вызывают в телах жалость, тела переходят через пропасть, разъединяющую эти сердца; тела соединяются над этой пропастью, чтобы замаскировать, чтобы скрыть ее. Вероятно, он положил голову на плечо Мари, и все проблемы получили свое разрешение, и все возникшие вопросы могли с успехом быть отложены.