Всего за 269 руб. Купить полную версию
2
Сперва добирались поездом до Новгорода, по-том автобусом в Ступино.
Всю дорогу шёл белый дождь и дул крепкий ве-тер. Поезд на стыках рельсов метал под откос тугую икру.
Вокруг была осень. Она выпускала из рукавов стаи журавлей, а в бровях её гнездились жёлтые осы.
В вагоне две провинциальные дианки с магнито-фоном, потешно строившие из себя бывалых мес-салин, крутили попсу и нарочито громко хваста-лись друг перед другом изведёнными выходными. "Любовь - это то, что не купишь в аптеке", - реза-ла правду-матку дива из "Демо".
Катя морщила свой замечательный турчанский носик.
- Дождь - это вода, которой не терпится, - близко к заданному канону изрёк, глядя в окно, Но-рушкин.
В автобусе сквозило и мочило из открытого в крыше салона люка. Закрыть его не получалось - устройство/механизм заклинило.
Андрей хотел выпить вина, но выяснилось, что он не взял в дорогу штопор. И горло у бутылки как на-зло было длинное и узкое - пробку внутрь не про-толкнёшь. Помимо воли, в силу сакраментальной предрасположенности, Андрей задумался: что делать?
- Высоко паришь? - спросила чуткая детка Катя, положив лапку ему на ширинку, после чего двусмыс-ленно посетовала: - Мне с тобой скучно, мне с тобой спать хочется.
- Не могу решить апорию, - непоколебимо ис-поведался Андрей. - Является ли актом созидания строительство машины разрушения?
Бутылку открыли только в Ступине, расковыряв пробку найденным па автостанции гвоздём. Кстати оказались бутерброды с сыром. Да и с ветчиной тоже.
Дождь теперь едва моросил, и окончательно, до капли изошёл, как только вышли из Ступина. А на полпути к Сторожихе небо и вовсе прояснело начи-сто, насквозь, до самого лазоревого донышка.
Андрей снял ветровку. Катя стянула через голову аквамариновый свитер с декоративными кожаны-ми латками.
На луговинах вдоль дороги цвели поздние травы, во всей округе уже давно увядшие; в травах гудели грузные шмели и наряженные в галифе из цветоч-ной пыльцы пчёлы; в цветах бродил хмельной не-ктар. Словно шёл по земле вереницей год, и лето за-стряло здесь, как бронзовый карась в сетке, а осталь-ные зимы прошмыгнули.
Сторожиха встречала их уже у околицы. Должно быть, на улицу высыпала вся деревня - буколические мужики с огрубелыми обветренными лицами, мну-щие в руках выцветшие кепки, бабы в платках, про-стоволосые девки с гладкими загорелыми икрами, бе-логоловая от немеркнущего солнца детвора. Селяне кланялись Андрею с Катей, сокрушённо вздыхали и, как заведённые, с убитым видом повторяли: "Горюем, батюшка, скорбим безутешно".
Андрей остановился и открыто, с хозяйским чув-ством полной безнаказанности оглядел теснящийся на дороге люд. Сторожихинцы, почуяв важность ми-нуты, приумолкли. И тогда стал слышен ветер, тёп-лый, медленный и немного горчащий.
- Вижу, знаете уже. - Норушкин говорил не-громко, но твёрдо и внятно. - Ну что же, вот и я за-ступил.
- Знаем, знаем. Уже ходили в Ступино нын-че, - сказал широкогрудый крепкий старик с седой полубородой-полущетиной и слегка горбатым за-гривком. - В храме свечку ставили за упокой ду-ши Павла Платоновича и за вас молили Пресвятую Богородицу.
В толпе селян Андрей разглядел теперь и дикова-того пастуха, и Фому Караулова, которому, ввиду от-носительной и в определённой мере сковывающей новизны всех прочих лиц, кивнул персонально, как приятелю, чем, кажется, очень ему польстил.
- Вот что, - сказал Норушкин, - мне с вами де-ло надо обговорить. - И для весу добавил: - Важ-ное дело, первостатейное.
- Так пожалуйте - староста наш, Нержан Тихо-ныч, - указал пастух скомканной бейсболкой на от-весившего быстрый поклон старика с загривком. - С ним решайте, а уж мы, будьте покойны, в лепёш-ку… - Некоторое время пастух с подчёркнутой не-решительностью переминался с ноги на ногу, благо-даря этой демонстративной уловке оставляя за собой-бойбой право разомкнуть паузу, потом как будто бы решился: - Прощения просим, Андрей Лексеич, та-бачком не богаты?
- Тебя, брат, как звать? - с приветливой гос-подской миной спросил Норушкин.
- Обережные мы. А звать Степаном.
- Вот что, Степан… - Андрей полез в наплеч-ную сумку и вытащил пакет с сигарами. - На вот, себе возьми и остальным раздай.
- З-э, барин, вы уж сами… - Теперь Степан замялся-мм непритворно, без увёрток. - Нам из ваших - то рук принять куда как слаще…
Катя наблюдала сцену с неприкрытой оторопью. Вид у неё был такой, будто она сунула в плейер си-дишку "Prodigy", а в наушниках грянул старозавет-ный симфонический "Щелкунчик".
Когда Андрей раздал до умиления счастливым мужикам сигары, Катя тепло и влажно выдохнула ему в ухо: "Ты говорил - на дачу к другу…", но Ан-дрей в ответ только улыбнулся.
- Милости просим, Андрей Лексеич, окажите честь - ко мне в домишко, - как только вышли гос-тинцы, обратился к Норушкину не то изрядно суту-лый, не то и вправду немного горбатый староста.
Андрею было неловко, что он не подумал о по-дарках для сторожихинских девок, поэтому, до-вольствуясь первым приглашением, взял Катю за руку и потянул следом за почтительно оглядываю-щимся старостой, судя по корпуленции - вожаком местных ликантропов.
- Чернобыль какой-то… - Детка Катя с опаской косилась на цветущую у забора черёмуху.
Что могла она помнить и знать о Чернобыле? В ту пору в своём Ораниенбауме/Рамбове она ещё, поди, в песочнице производила куличи…
3
"Домишко" старосты оказался большой доброт-ной избой, срубленной из серых - полинялых от дождя и выцветших от солнца, - в полный обхват брёвен, с фасадом в четыре окна, оправленных в рез-ные - звериный стиль - наличники, с большим крыльцом под навесом на столбах и четырёхскат-ной, крытой по дранке толем, что было видно на кромке стрехи, крышей. По всему, строился дом ещё до войны, а то и раньше, но и сейчас, поставленный на бугристый фундамент из связанного цементом валунья, выглядел основательным, надёжным, веч-ным, да, собственно, таким и был.
На дворе среди пёстрых кур крутился вертлявый безголосый бобик, льстиво вилявший перед гостями не только хвостом, но и всем сухопарым задом; в дощатом загоне с опрокинутым корытом, похрю-кивая, рыли землю пятаками/рылами свиньи.
Пропустив Андрея и Катю вперёд себя в дом, ста-рик велел хозяйке, не по годам бойкой, с огнём в гла-зах бабе: "Что в печи, всё на стол мечи", после чего усадил гостей под образами.
В печи нашлись сполоснутые, только с грядки, огурцы, редиска, помидоры, сочащиеся на срезе искристой влагой стрелки лука, до одури душистые укроп и петрушка. Потом явилась деревянная вос-ковой желтизны солонка с крупной солью и гор-шок свежей, ещё не загустевшей до того, чтоб из неё, как из каолина, можно было лепить болванчи-ков, сметаны.
Когда хозяйка "метнула" на стол дымящийся чу-гунок молодой картошки, копчёную грудинку и миску жареных язей, Андрей не сдержался и достал из сумки оставшуюся бутылку мерло.
"Парадиз какой-то, - перенимая Катину повадку, подумал он, но тут же с несвойственным ему, вооб-ще-то, буквоедством поправился: - Нет, рай - это когда ты не знаешь, тепло тебе или холодно, одет ты или наг, сыт или в брюхе волки воют. Рай - это ко-гда у тебя нет того, что чувствует , когда тебе безо всего хорошо и ничего не нужно. Даже не так: рай - это когда ты знать не знаешь, что такое хорошо, потому что не с чем сравнивать". На этом педантизм его иссякнул/изошёл.
- Эта барская водица нам не годится, - приговор-кой встретил жест Андрея староста. Задубелое лицо его, непривычное, да и, пожалуй, не слишком приспо-собленное к улыбке, ласково оскалилось и слегка за-хрустело в тех неторенных местах, где пролегли све-жие складки.
"Как бишь его?.. Нержан Тихонович", - припом-нил Норушкин.
Староста встал и, мягко шлёпнув в сенях оторо-ченной каучуковой прокладкой дверью холодиль-ника, принёс в горницу объёмистую квадратную заткнутую куском сыра бутыль, при виде которой само собой, как туго колыхающийся серебристый пузырёк из торфяной озёрной воды, всплывало в памяти полузабытое слово "штоф".
- Злодейка наша, - представил бутылку хозя-ин. - На чесноке стояла, смородиновых почках, му-равьиных яйцах, змеином зубе, сливовой смоле и ещё кой на чём, что мы в секрете держим. И для веселья хорошо, и от хворобы всякой выручает. Злодейка на-ша - всем лекарствам мать. Отведайте.
Андрей отведал. Катя воздержалась, опаловыми пальчиками ущипнув поджаристого язька.
В груди Норушкина взметнулась пронизанная солнцем синяя волна и, накатив на сердце, отступи-ла. Градусов в "злодейке" было пятьдесят примерно семь.
С лилово-перламутровыми, чудесно промытыми внутренностями и сияющей под кожей в вездесу-щих капиллярах кровью Андрей приступил к делу:
- Я хочу купить в Побудкине свою же собственную землю, отстроиться и, Бог даст, обосноваться.
Староста замер на миг, и вдруг в горнице лопну-ла звонкая пиротехническая штучка:
- Андрей Лексеич! Да неужто?! Отец родной! Вот радость-то! Нельзя башню без пригляда дер-жать: хорёк какой-нибудь влезет, и на тебе - то пар-ламент горит, то дефолт, ититская сила!
В ушах Норушкина невесть откуда появилась гул-кая дымка - чёртово пойло! - так что он не пору-чился бы наверняка за адекватное осмысление услы-шанных в ответ слов и интонаций. Но Катя после подтвердила, что именно так - с восклицательными знаками - всё и было сказано, причём хозяйка и хо-зяин говорили хором.
Нержан Тихонович, смахивая с глаз счастливую слезу, заверил, что все бумажные вопросы и крюч-ки они уладят в уезде сами: автохтонам такие дела решать сподручнее - хоть понаслышке, но все (или почти все) здешние чиновничьи ухватки им извест-ны. А коль скоро понадобится присутствие Анд-рея - они известят.