Сменила и приготовилась. На столик рядом с кроватью положила коробочку, обернутую в глянцевую лазурную бумагу, - в ней лежала золотая зубочистка, купленная у Тиффани, поскольку одной из его досадных привычек было постоянное ковыряние в зубах, причем картонными спичками, которые он менял одну за другой. Она подумала, что золотая зубочистка сделает процесс менее неприятным. На проигрыватель поставила стопку пластинок Ли Уайли и Фреда Астера; налила себе холодного белого вина, разделась догола, отпила из бокала и легла на кровать, подпевая без слов божественному Фреду и прислушиваясь, когда в замке царапнется ключ любовника.
По внешним признакам, оргазмы были мучительными событиями в жизни Эзры Бентсена: он гримасничал, скрипел зубными протезами и скулил, как испуганная собачонка. Услышав хныканье, она, конечно, испытывала облегчение - это означало, что сейчас его потная туша скатится с нее: он был не из тех, кто медлит потом и шепчет нежные комплименты, он сразу скатывался. И сегодня, поступив так же, жадно потянулся к голубой коробочке, зная, что там для него подарок. Открыл ее и хрюкнул.
Она объяснила:
- Это золотая зубочистка.
Он весело фыркнул, что было необычно для него, - чувство юмора у него было скудное.
- Симпатичная штучка, - сказал он и принялся ковырять в зубах. - Знаешь, что было вчера вечером? Я дал пощечину Тельме. Крепкую. И еще в живот ударил.
Тельма была его жена, детский психиатр с отличной репутацией.
- Беда с Тельмой в том, что с ней нельзя договориться. Она не понимает. Иногда это единственный способ что-то ей объяснить. Расквасить ей губу.
Она вспомнила Хайме Санчеса.
- Ты знакома с миссис Роджер Райнландер? - спросил доктор Бентсен.
- С Мери Райнландер? Ее отец был самым близким другом моего отца. Они вместе держали конюшню. Одна ее лошадь выиграла Кентукки-дерби. Но бедняга Мери. Вышла за настоящего мерзавца.
- Так она и мне говорит.
- Да? Миссис Райнландер - новая пациентка?
- Да, свежая. Занятно. Она обратилась ко мне фактически по той же причине, что и ты, - ее ситуация почти идентична твоей.
По той же причине? На самом деле было несколько проблем, которые привели ее к соблазнению на кушетке доктора Бентсена, - и главная та, что после рождения второго ребенка она больше не могла спать с мужем. Она вышла замуж в двадцать четыре года; муж был на пятнадцать лет старше. Хотя они часто ссорились и ревновали друг друга, первые пять лет брака остались в ее памяти чередой безоблачных дней. Трудности начались, когда он захотел ребенка; если бы она не так его любила, то ни за что не согласилась бы: в детстве она боялась других детей, и до сих пор в обществе ребенка ей бывало не по себе. Но она родила ему сына, а беременность пережила тяжело: даже когда не страдала физически, ей казалось, что страдает, и после родов впала в депрессию, длившуюся больше года. Спала по четырнадцать часов со снотворным, а остальные десять подстегивала себя амфетаминами. Второй ребенок, тоже мальчик, родился по пьяной случайности - хотя она подозревала, что это муж ее перехитрил. Как только поняла, что снова беременна, стала настаивать на аборте; муж сказал, что, если она сделает аборт, он с ней разведется. Но ему пришлось пожалеть об этом. Ребенок родился семимесячным, чуть не умер, и она из-за сильного внутреннего кровоизлияния - тоже; оба несколько месяцев провели в палате интенсивной терапии на краю бездны. С тех пор она никогда не спала с мужем; хотела - но не могла: его голое тело, сама мысль о том, что он будет у нее внутри, вызывали нестерпимый ужас.
Доктор Бентсен носил толстые черные носки с подвязками и никогда не снимал их, "занимаясь сексом". И теперь, всовывая ноги в подвязках в синие шерстяные брюки, лоснящиеся на заду, он сказал:
- Дай сообразить. Завтра вторник. В среду наша годовщина…
- Наша годовщина?
- Наша с Тельмой! Двадцатая! Хочу повести ее в… Скажи, где тут самый лучший ресторан?
- Какая разница? Он очень маленький, очень фешенебельный, и хозяин ни за что не предоставит тебе столик.
Отсутствие чувства юмора дало себя знать:
- Очень странно это слышать. Что значит - не предоставит столик?
- Да то и значит. Достаточно одного взгляда на тебя, и он поймет, что у тебя шерсть на пятках. Есть такие люди, которые не хотят обслуживать людей с шерстяными пятками. Он один из них.
Доктор Бентсен привык к ее манере вставлять незнакомые слова и научился делать вид, будто понимает их значение; ее среда была так же неведома ему, как ей - его окружение, но по слабости характера он не мог в этом признаться.
- Ну, хорошо, - сказал он. - Может быть, в пятницу? Часов в пять?
Она сказала:
- Нет, спасибо.
Он завязывал галстук и остановился; она все еще лежала на кровати, голая, не прикрывшись простыней; Фред пел "Сам по себе".
- Нет, спасибо, дорогой доктор. Думаю, мы больше не будем здесь встречаться.
Она видела, что он ошарашен. Конечно, это для него потеря - она хороша собой, она была внимательна к нему, нисколько не затруднялась, когда он просил у нее деньги. Он встал на колени перед кроватью и погладил ее по груди. Она заметила усики холодного пота у него под носом.
- Что с тобой? Наркотики? Напилась?
Она рассмеялась и сказала:
- Я пью только белое вино и понемногу. Нет, друг мой. Просто у тебя шерсть на пятках.
Как многие психоаналитики, доктор Бентсен всё воспринимал буквально; на секунду ей показалось, что сейчас он снимет носки и осмотрит свои ноги. Он по-детски огрызнулся:
- Нет у меня шерсти на пятках.
- Есть, есть. Как у лошади. У всех обыкновенных лошадей шерсть на пятках. У чистокровных - нет. У породистой лошади пятки плоские и блестящие. Мои поцелуи Тельме.
- Нахалка. В пятницу?
Пластинка Астера кончилась. Она допила вино.
- Может быть. Я позвоню, - сказала она.
Но она не позвонила и больше не виделась с ним - только раз, год спустя, когда она подсела к нему в "Ла Гринуйе". Он обедал с Мери Райнландер, и ее позабавило, что по счету заплатила миссис Райнландер.
Когда она вернулась домой на Бикман-Плейс, опять пешком, снег, как и собирался, выпал. Входная дверь была светло-желтая, с латунным молотком в форме львиной лапы. Открыла ей Анна, одна из четырех служанок-ирландок, и сообщила, что дети, укатавшись на коньках в Рокфеллеровском центре, поужинали и улеглись.
Слава богу. Значит, она избавлена от получаса игр, рассказывания сказок и поцелуев, которыми обычно завершался день ее детей; если она и не была страстной матерью, то добросовестной была - точно так же, как и ее мать. Было семь часов; муж позвонил, что приедет в половине восьмого. В восемь их ждали к обеду Хейлсы, друзья из Сан-Франциско. Она приняла душ, надушилась, чтобы отбить воспоминания о докторе Бентсене, освежила косметику, которой пользовалась крайне умеренно, надела серую шелковую тунику и серые шелковые лодочки с жемчужными пряжками. Когда на лестнице послышались шаги мужа, она приняла позу перед камином в библиотеке на втором этаже. Поза была изящная, привлекательная, как и сама комната - необычная восьмиугольная комната, с цвета корицы лакированными стенами, желтым лакированным полом, латунными книжными полками (идея была позаимствована у Билли Болдуина), двумя громадными кустами коричневых орхидей в желтых китайских вазах, лошадью работы Марино Марини в углу, таитянским Гогеном над камином, в котором деликатно потрескивал огонь. За стеклянными дверьми открывался вид на сумеречный садик, снежную поземку и освещенные буксиры, плывущие, как фонари, по Ист-Ривер. К камину была повернута роскошная кушетка, обитая кофейного цвета бархатом, а перед ней - лакированный желтый, в цвет пола, столик; на нем стояло серебряное ведерко со льдом, в котором покоился графин, до краев наполненный перцовкой.
Муж помешкал в дверях и одобрительно кивнул ей: он был из тех мужчин, которые действительно замечают, как одета женщина, и с одного взгляда оценивают атмосферу жилища. Ради него стоило одеваться - помимо прочего, она любила его еще и за это. Но гораздо важнее было то, что он походил на ее отца, человека, который был и навсегда останется мужчиной ее жизни. Отец застрелился, и никто не знал почему, - он был джентльменом почти неправдоподобного благоразумия. До того как это случилось, она расторгла три помолвки, но через два месяца после смерти отца встретила Джорджа и вышла за него, потому что и внешне, и манерами он напоминал ей великую утраченную любовь.
Она пошла к нему, и они встретились на середине комнаты. Она поцеловала его в щеку - щека была холодная, как снежинки за окном. Он был крупный мужчина, ирландец, черноволосый и зеленоглазый, красивый, хотя за последнее время сильно прибавил в весе и слегка обрюзг лицом. Внешне он был полон жизни; одно это уже привлекало к нему и мужчин, и женщин. Но при ближайшем рассмотрении в нем можно было угадать скрываемую усталость, отсутствие настоящего оптимизма. Жена мучительно сознавала это - да и как иначе? Главной причиной была она. Она сказала:
- На улице гнусная погода, а у тебя усталый вид. Давай останемся дома и поужинаем у камина.
- Правда, милая, ты не против? Это некрасиво по отношению к Хейлсам. Хотя она и блядь.
- Джордж! Не произноси этого слова. Ты же знаешь, я терпеть его не могу.
- Извини, - сказал он с искренним сожалением. Он всегда старался ничем не оскорбить ее чувств, она, со своей стороны, тоже - следствие мира, который объединял их и в то же время позволял существовать порознь.
- Я позвоню и скажу, что ты простудился.
- Это не будет враньем. Кажется, так и есть.