Я мог себе представить, каково сейчас приходится Шарлотте. Мало того, что она не с тобой, когда тебе больно, так еще и Амелию куда-то забрали! Я все вспоминал, как Амелия отказывалась засыпать в темноте, как я, бывало, среди ночи пробирался к ней в комнату и выключал лампу, когда она уже спала. "Ты боишься?" - спросил я однажды. Она ответила: "Нет. Просто не хочу ничего пропустить". Мы жили в Бэнктоне, штат Нью-Гэмпшир; это маленький городок, где можно ехать по улице - и люди сигналят тебе, узнавая машину. В нашем городке, если ты забыл кредитную карточку, кассирша разрешит забрать купленную еду и заплатить позже. Это не значит, что мы не получили свою долю мерзостей жизни. Нет, полицейским случается заглядывать за белые штакетники и полированные двери, а там чего только не увидишь: местные заправилы лупят своих жен, студенты-отличники колются наркотой, школьные учителя хранят на своих компьютерах детское порно. Но в мои обязанности как офицера полиции входило оставлять всю эту дрянь в участке и позволять вам с Амелией расти в блаженном неведении. А что происходит теперь? У тебя на глазах полиция Флориды уводит твоих родителей прямо из приемного покоя, а Амелию тащат во временный приют. Глубокие ли шрамы оставит на ваших душах эта жалкая попытка семейного отпуска?
После двух полноценных допросов следователь наконец оставил меня в покое. Я понял, что таким образом он дает мне передышку, надеясь в перерывах собрать достаточно информации, чтобы выбить из меня признание.
Где же сейчас Шарлотта: в этом же здании, в соседней комнате, в камере? Если они хотят оставить нас тут на ночь, придется нас арестовать, и основания, притом вполне веские, у них имеются. Новая травма была нанесена здесь, на территории штата, а этого, вкупе со старыми переломами, выявленными на рентгене, должно хватить - пока хоть кто-то не подтвердит наши показания. Да ну его к черту! Я устал ждать. Ты и твоя сестра нуждались во мне.
Я встал и постучал в зеркало, сквозь которое, как я догадался, следователь за мной наблюдал.
Он вернулся в кабинет. Тощий, рыжеволосый, в прыщах, на вид не больше тридцати. Я весил двести двадцать пять фунтов (сплошные мускулы), рост - шесть футов три дюйма. Последние три года я неизменно побеждал на неофициальных чемпионатах по пауэрлифтингу, которые проводятся у нас в отделении в рамках ежегодной проверки физической формы состава. При желании я мог бы переломить его пополам. Что, собственно, и напомнило мне, почему он меня допрашивает.
- Мистер О’Киф, - сказал следователь, - давайте еще раз обсудим случившееся.
- Я хочу увидеть свою жену.
- В данный момент это невозможно.
- Но вы хотя бы можете сказать, как она?
На последнем слове голос у меня дрогнул, и этого хватило, чтобы следователь смягчился.
- Она в полном порядке. Сейчас с ней ведут беседу.
- Я хочу позвонить.
- Ну, вы же не арестованы.
- Ага, верно! - рассмеялся я.
Он указал на телефон на своем столе.
- Выход в город через девятку, - сказал он и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди, давая понять, что на конфиденциальность разговора рассчитывать не приходится.
- Вы знаете номер больницы, где лежит моя дочь?
- Вы не можете ей позвонить.
- Почему? Я же не арестован, - повторил я его слова.
- Уже поздно. Родители, которые заботятся о своих детях, не станут будить их среди ночи. С другой стороны, вы, Шон, о своих детях заботиться не привыкли, ведь так?
- Родители, которые заботятся о своих детях, не бросят их одних в больнице, когда им страшно и больно, - парировал я.
- Давайте закончим все наши дела - и вы, возможно, еще успеете поговорить с ней до отбоя.
- Я не скажу ни единого слова, пока не услышу ее голос, - начал торговаться я. - Продиктуйте мне номер больницы - и я расскажу, что на самом деле случилось сегодня.
Он смерил меня долгим взглядом. Я знаю эту уловку. Когда проработаешь копом столько лет, сколько проработал я, научишься считывать правду по глазам. Интересно, что сквозило в моих? Разочарование? Скорее всего. Я, офицер полиции, не смог тебя уберечь!..
Следователь взял трубку и набрал номер. Назвав номер твоей палаты, он о чем-то шепотом договорился с медсестрой и протянул трубку мне.
- У вас ровно одна минута.
Голос у тебя был сонный: должно быть, медсестра тебя разбудила. Мне показалось, что я могу взять твой крохотный голосок и унести в кармане.
- Уиллоу, - сказал я, - это папа.
- Где ты? Где мама?
- Мы скоро тебя заберем, солнышко. Завтра же приедем за тобой. - Я не знал, правда ли это, но меньше всего мне хотелось, чтобы ты думала, будто мы тебя бросили. - От одного до десяти?
Это наша игра, в которую мы играли, когда ты что-нибудь ломала. Я предлагал тебе оценить боль по десятибалльной шкале, и ты должна была показать, какая ты храбрая.
- Ноль, - прошептала ты.
Меня как будто ударили с размаху в живот.
Я должен тебе кое в чем признаться: я никогда не плачу. Я не плакал с тех пор, как умер мой отец, а мне тогда было десять лет. Случалось так, что слезы наворачивались на глаза, не скрою. К примеру, когда ты родилась и чуть не умерла. Или когда я увидел, с каким выражением лица ты, двухлетний ребенок, учишься ходить заново, проведя пять месяцев в гипсе на сломанном бедре. Или сегодня, когда у меня на глазах забрали Амелию. Дело не в том, что мне не хочется плакать, - напротив, очень хочется. Просто кто-то должен оставаться сильным, чтобы сильными не пришлось быть всем вам.
Поэтому я прокашлялся и взял себя в руки.
- Расскажи мне что-нибудь интересное, крошка.
Это тоже такая игра: я приходил с работы, а ты делилась со мной новой информацией, полученной за день. Честно признаюсь, никогда не видел, чтобы ребенок так жадно поглощал знания! Тело, возможно, и предана до тебя на каждом шагу, но мозги отдувались за двоих.
- Медсестра сказала, что сердце жирафа весит двадцать пять фунтов, - сообщила ты.
- Ого! - ответил я. А сколько, интересно, весит мое? - А теперь, Уиллс, ложись и хорошенько отдохни, чтобы завтра, когда мы придем, ты была бодрая и полная сил.
- Обещаешь?
Я сглотнул ком.
- А как же. Спокойной ночи, зайка!
Я вернул трубку следователю.
- Как трогательно! - равнодушно процедил он. - Ну что же, слушаю вас.
Я уперся локтями в разделявший нас стол.
- Мы только приехали в парк и увидели возле входа кафе-мороженое. Уиллоу проголодалась, и мы решили зайти туда перекусить. Моя жена отошла за салфетками, Амелия села за столик, а мы с Уиллоу встали в очередь. Амелия увидела что-то интересное в окне, и Уиллоу побежала взглянуть, но поскользнулась, упала и сломала оба бедра. Она больна так называемым несовершенным остеогенезом, или остеопсатирозом, отчего кости у нее чрезвычайно хрупкие. С этой болезнью рождается один ребенок из десяти тысяч. Что еще, мать вашу, вы хотите знать?!
- Точно такие же показания вы дали час назад. - Следователь раздраженно отшвырнул ручку. - Я думал, вы расскажете мне, что произошло на самом деле.
- Я и рассказал. Только это оказалось не то, что вы хотели услышать.
Следователь встал.
- Шон О’Киф, - сказал он, - вы арестованы.
В семь утра в воскресенье я, свободный человек, уже метался по приемной полицейского участка, ожидая, пока выпустят Шарлотту. Дежурный сержант, выпустивший меня из камеры, смущенно ходил следом за мной.
- Уверен, вы сможете нас понять, - бормотал он. - Учитывая обстоятельства, мы просто выполняли свою работу…
Я еле сдерживался.
- Где моя старшая дочь?
- Ее уже везут сюда.
Мне сделали, так сказать, профессиональное одолжение и сообщили, что Луи - диспетчер в полицейском участке Бэнктона, подтвердивший мое трудоустройство, - рассказал им о твоей странной болезни, но тебя все равно отказывались выпустить, пока не получат информацию от дипломированного медика. Поэтому полночи я молился, хотя, если честно, Иисус поучаствовал в нашем освобождении явно меньше, чем твоя мать. Шарлотта посмотрела достаточно серий "Закона и порядка", чтобы знать: как только ей зачитают права, она имеет право на один телефонный звонок. Как ни странно, позвонила она не тебе, а Пайпер Рис, своей лучшей подруге.
Мне Пайпер очень нравится. Да я просто обожаю эту женщину, которая - уж не знаю как - вызвонила-таки Марка Розенблада в три часа ночи в выходной и уговорила связаться с твоей больницей. Я обязан ей даже своим браком, ведь это они с Робом познакомили меня с Шарлоттой. Тем не менее Пайпер порой… перегибает палку. Она умна и своенравна и почти всегда, к сожалению, оказывается права. Большинство наших с Шарлоттой ссор возникало из-за тех или иных мыслей, которые она вбила ей в голову. И дело тут в том, что мысли, которые Пайпер преподносит уверенно и дерзко, Шарлотте попросту не идут - она становится похожа на девочку, напялившую мамин наряд. Твоя мама - женщина скромная, загадочная, ее сильные стороны нужно открывать самому, постепенно, они не бросаются в глаза. Если Пайпер - это женщина, которую ты в любой компании замечаешь первой (еще бы - коротко стриженная блондинка, бесконечно длинные ноги, широченная улыбка), то Шарлотта - та, которую ты не можешь забыть, уйдя из этой компании. С Другой стороны, этот свойственный Пайпер напор, который подчас ужасно утомляет, только что помог мне выйти из тюрьмы. Значит, в планетарном масштабе я перед ней в долгу.
Тут дверь отворилась, и я увидел Шарлотту - усталую и бледную, с выбившимися из "хвоста" каштановыми кудрями. Она отчитывала своего конвоира:
- Если я досчитаю до десяти и Амелия не вернется, клянусь…