Всего за 200 руб. Купить полную версию
Он засмеялся, смотря на нее уже совершенно проснувшимися глазами.
– Я не знаю, – отогрелась в его руках Кейт, – мне все это не нравится. Пусть она уезжает к себе в Россию. Нечего ей тут делать, тем более с тобой.
– Не волнуйся, – прищурился Росс, – я прослежу за этим. Я вернусь очень быстро, чтобы ты не волновалась, хорошо?
Кейт вздохнула.
– Нет, я пойду с вами.
– Не глупи, – тверже сказал Росс, и Кейт снова напряглась.
– Не пущу.
– Перестань, – с уловимым раздражением в голосе сказал Росс. – Я же сказал, что вернусь.
– Я пойду за вами, я не шучу.
– Хватит, малыш. Не говори ерунду. Я никуда с ней не поеду, я не могу оставить тебя.
Кейт снова взяла себя в руки.
– Хорошо. Только туда и обратно.
– Договорились.
Росс надел толстовку и вышел из дома. Кейт замерла и стала считать про себя до шестидесяти, потом – до ста двадцати, и дальше… Когда, по ее ощущению, прошло очень много времени, она посмотрела на будильник. Прошло полчаса. Кейт подождала еще час, но Росс не вернулся. Она легла на диван и с открытыми глазами, не в силах уснуть, оставалась в одном положении еще полтора часа, надеясь, что зазвонит будильник и все окажется нелепым сном. Затем Кейт встала и пошла на экзамен. Крылья, склеенные из деревянной основы и очень нежных на ощупь перышек, над которыми она работала всю ночь и утро, так и остались стоять в комнате.
Анна Чезганова
Родилась в 1986 г. в городе Йошкар-Ола. Окончила Марийский Государственный университет по специальности "Филология". Выпускница ВЛК 2011 г. Публикуется впервые.
Опыт удушья
(отрывок из повести)
– Ну, чего испугался? – Тамара решительно переступила через порог.
– А… сестренка, ты? Заходи, заходи. Что-то рано, вот, видишь, не успел побриться даже. – Будто в доказательство своих слов Вадик инстинктивно поднес ладонь к лицу.
В последнее время Вадик плохо соображал, происходящее он видел и чувствовал словно через мутную резиновую завесу, за которой люди представлялись ему медленно плывущими рыбами. С силой захлопывающейся двери в нос ударил резкий, знакомый запах духов, и только сейчас Вадик узнал улыбающееся лицо сестры.
– Закрывай, закрывай быстрей, дует сильно. – Дрожь посыпалась по спине Вадика. "Наверное, не от ветра, просто этот неприятный запах…" – мелькнуло в голове.
– Вадя, ну что за вид у тебя? Как ты родную сестру встречаешь? Этакое ты чудо у меня, смотри, у тебя и тапок отклеился!
Тамара стояла перед ним румяная с мороза, руки занимали два больших пакета, улыбка ее, как показалось Вадику, напоминала оскал белозубой акулы. Он дернулся к сестре, хотел взять пакеты, но Тамара решительно направилась на кухню, освободившись от тяжести, по-хозяйски окинула взглядом царившее уныние, провела пальцем по поверхности стола, поднесла палец к свету, изучающее посмотрела, поднесла к носу:
– Что здесь делает этот жир? Неужели так трудно пройтись тряпкой?
Вадик собрался что-то ответить в оправдание, но не нашелся, а лишь по привычке пожевал губы, опустил голову, почесал в затылке:
– Ну, я это… пойду… побреюсь. В общем, я быстро.
Тамара открыла форточку, протерла поверхности влажной тряпкой с моющим средством, избавила холодильник от неприятного запаха, взялась за пол.
– Тома, Тома, ну ты что возишься, я бы сам, все собирался, но вот, видишь, так и не успел к твоему приходу.
– Ага, собирался он. – Тамара, отдуваясь, пыталась убрать с глаз выпадающие пряди волос, отчаянно возила тряпкой, – весь пол липкий.
Чувствуя себя гостем, Вадик бессмысленно топтался, мешаясь под ногами, он чуть не уронил ведро, после чего, втянув голову в плечи, засеменил в свою комнату, спасаясь от упреков.
"Лучше бы ушла поскорее, – думал Вадик, а то как заноза в одном месте. Без нее, что ли, не проживу? Думает, сама она беленькая да чистенькая. Как бы не так. Будто меня ей жалко, а на лбу бегущая строка светится: "Отдай квартиру!" Вот чего пришла, спрашивается? Неужели совести хватит опять этот разговор поднимать? Ну уж нет, не дам разменивать. Всю жизнь в этой квартире прожили, это дом наш родной, мой дом, по крайней мере, а что бы мама сказала?"
Вадик решительно зашаркал обратно. Тамара разбирала пакеты.
– Вот колбасы две палки тебе принесла, мясо в морозилке, яиц два десятка, грибочков банку, вкусные у меня получились. Ну, чего смотришь? Салат давай режь, огурцы, помидоры доставай, я пока картошку почищу, пожарим, ладно хоть побольше сообразила прихватить, а то ведь у тебя шаром покати.
Вадик благоговейно сглотнул слюну и принялся за дело.
– Где собака твоя? Вроде псину из питомника своего приволок?
– Сенбернар. Не псина. Добрая собака. Сбежал.
– Вот-вот, только собаки у тебя добрые и бывают, и то, понимаешь, убежал без оглядки. Ты себя организовать не умеешь, а собаке тем более соответствующие условия нужны.
– Угу…
– А ты, Вадя, не молчи, я же не враг тебе, критику надо как полезный совет воспринимать. У тебя ведь как, – каждое слово в штыки. Думаешь, всем до тебя дело есть? Вот, когда и замечаний в свой адрес не услышишь, тогда и начинай тревогу бить. Вадик, соберись, слышишь?
– Томка, а давай еще по одной? – Вадик торопливо насаживал жареную картошку на вилку, другой рукой ложкой загребал салат.
– По последней. Братец, братец, как об стенку горох, да?
Когда Вадик выпивал, становился добрейшей души человеком. Как неприятно было утро после испарившейся иллюзии счастья и беззаботности. И сейчас: какой же милой и заботливой казалась ему сестрица, подкладывающая грибочки в его тарелку. Вадик никогда не знал, что такое ответственность, и чувство вины давалось ему с трудом, лишь чувство жалости к себе и, может, к бездомным, брошенным собакам, делало его сентиментальным, и тогда он чувствовал себя обиженным, лишенным человеческой любви, забытым ребенком.
Тамара смотрела на своего жующего брата, и взгляд ее постепенно потухал, блеск в глазах сменил сухой зрачок, внимательно отсчитывающий рюмки выпитой Вадиком водки. Стрелка настенных часов лениво подползала к десяти. Надежда сблизиться с братом таяла с каждой уходящей минутой.
"Бесполезно все. А я ведь не попыталась даже по-хорошему. Может, пару ободряющих слов бы помогли, а я словно локтем ему в бок упираюсь, мало тут приятного. Да, а какой радостный сидит, довольный, ему лишь бы за ухом чесали, но ведь так не бывает, не везде малиной намазано. Вот хоть бы спасибо сказал, не знаю, забывает, наверное, а может, и не считает нужным. Устала я, ноги устали, руки, голова устала. Не заставишь себя, чужой он мне. Ненужный человек".
Вадик привычным жестом потянулся к бутылке, еще одна стопка не может быть лишней, он лихо запрокинул голову, определив содержимое в нужное место.
"Да, вот так вот налакается и в ванную полезет, как обычно, он ведь ни черта не понимает. Сколько раз вот так вот засыпал, но то мать, то Бог его берег, а теперь кто будет?"
– Ну все, хватит. Мне пора уже, а у тебя праздник начинается. Заберу я у тебя вторую бутылку.
"Вот жадная, выпить и то пожалела. Пусть уж тогда и продукты все уносит, лучше пусть сама давится своей колбасой", – мысли Вадика все быстрее текли в русло непонимания. У нее сердца нет совсем, она всегда все делает по расчету, и сейчас, этот акт доброй воли – прийти ко мне, забытому, одинокому, – только лишь перед собой покрасоваться, на меня эта показуха никогда не действовала. Да, Тома, посмотри, живой я еще и жить еще долго буду. Всю жизнь зло меня брало, что гнилую ее натуру никто не видит, даже мать, столь чуткий, казалось бы, человек, души в ней не чаяла, мне, родному сыну, каждый мой шаг в упрек ставила, а Томке, чужому ребенку, вся ее любовь материнская доставалась".
– Где справедливость? – вдруг вслух подумал Вадик.
– Это ты о чем? Думаешь, бутылки тебе пожалела? Справедливости ради, пожалуй, оставлю тебе, а хочешь, еще за двумя сбегаю. Запивайся, мне-то что! – поджав губы, она с презрением посмотрела на брата.
– Проваливай, пшла отсюда, – глухо прошипел Вадик.
Тамара резким движением отстранилась от стола, встала и посмотрела в красные, с расширившимися зрачками глаза брата:
– Слышишь, ты, свинья неблагодарная, очнись! Ты хоть раз прощения у матери попросил? Да как ты только живешь с этим? Господи, да у меня сердце каждый раз кровью обливается, когда вспоминаю, сколько раз ты на нее руку поднимал, про себя я уж и молчу, чужой я тебе человек, но матери своей ты глаза должен был целовать, а ты плюнул в них, ты хоть помнишь это, сволочь! А помнишь, как бровь ей рассек железкой, у нее все лицо кровью было залито, она и тогда могла умереть от потери крови, но ты и после этого случая не мог остановиться, да ты за каждое оскорбительное слово в ее адрес должен теперь землю грызть, лоб от раскаяния расшибить, а ты сидишь, выродок выродком, и пойло это хлещешь.