- Вряд ли стоит сообщать тебе мое имя, - заявила она. - Я же без труда могла придумать какую-нибудь Дороти Джордан или Делайлу Джонсон, верно? Да какое угодно имя могла придумать, но, если б не он, я бы сказала тебе правду.
Винсент опустил поднос на пол. Повернулся на бок, лицом к ней, и сердце его учащенно забилось.
- Кто это "он"?
Хотя лицо ее оставалось невозмутимым, голос чуть охрип от гнева:
- Если ты его не знаешь, тогда объясни, как я здесь очутилась?
В комнате повисло молчание, даже дождь за окном, казалось, на время стих. На реке взвыл пароходный гудок. Прижав ее к себе, он пригладил пальцами ее волосы.
- Потому что я тебя люблю, - сказал он, изо всех сил надеясь, что она ему поверит.
Она закрыла глаза.
- А с ними что стало?
- С кем?
- С другими, кому ты говорил то же самое.
В окно снова уныло забарабанил дождь, поливая по-воскресному тихие улицы; Винсент слушал и вспоминал. Он вспомнил свою двоюродную сестру Люсиль, несчастную красивую глупышку Люсиль, которая целыми днями вышивала шелком цветы на льняных лоскутах. Потом Аллена Т. Бейкера и ту весну, что они провели в Гаване; вспомнил дом, где они жили, стены из рыхлого розового камня; бедняга Аллен, он-то думал, что так будет всегда. И Гордона вспомнил. Гордон: шапка золотистых курчавых волос, неиссякаемый запас старинных баллад елизаветинской эпохи. Неужто правда, что он застрелился? А Конни Силвер, та глухая девушка, которая мечтала стать актрисой, - что случилось с ней? И с Хелен, с Луизой, с Лорой?
- Я это говорил всего одной, - вполне искренно, как ему самому показалось, произнес он. - Одной-единственной, и она уже умерла.
Нежно, будто утешая, она коснулась его щеки.
- Наверно, он ее убил, - сказала она; глаза ее были так близко, что в зелени ее радужки он увидел очертания своего лица. - Убил мисс Холл, понимаешь? Мисс Холл - лучшую женщину на свете и такую хорошенькую, что дух захватывало. Я училась у нее музыке, и, когда она играла на пианино, когда здоровалась или прощалась - у меня просто сердце останавливалось. - Голос ее звучал бесстрастно, будто она говорила о чем-то из другой эпохи, что не имело к ней прямого отношения. - Она вышла за него в конце лета, по-моему в сентябре. Уехала в Атланту, там они поженились, и она уже больше не вернулась. Вот так, нежданно-негаданно. - Она щелкнула пальцами. - Раз, и все. Я видела в газете его фотографию. Порой мне кажется, что, если б она знала, как сильно я ее люблю, - почему это некоторым людям невозможно сказать о своих чувствах? - она, может, и не вышла бы за него; может, все пошло бы по-другому, так, как хотелось мне.
Она уткнулась лицом в подушку; если она и плакала, то совершенно беззвучно.
Двадцатого мая ей исполнялось восемнадцать; это казалось невероятным, Винсент был уверен, что она гораздо старше. Он хотел было устроить ей сюрпризом день рождения и познакомить с друзьями, но в конце концов понял, что это не лучшая затея. Начать хотя бы с того, что за все это время он никому из друзей ни словечком не обмолвился про Д. Дж., хотя язык у него так и чесался; во-вторых, он ясно представил себе, как будут зубоскалить его приятели, познакомившись с девушкой, которая открыто живет с ним, но о которой он, Винсент, не знает ничего, даже имени, и охота устраивать вечеринку быстро пропала. Однако нужно же было доставить ей в день рождения хоть какое-то удовольствие. Обед в ресторане или поход в театр отпадали. У нее не было ни одного приличного платья, но уж в этом-то он не повинен. Он дал ей как-то сорок с лишним долларов на одежду, и вот что она купила: легкую кожаную куртку, солдатский набор щеток, плащ, зажигалку. А в чемодане, который она перевезла к нему на квартиру, не было ничего, кроме кусочка гостиничного мыла, ножниц, которыми она подстригала волосы, двух библий и жуткой цветной фотографии. С фотографии жеманно улыбалась дебелая женщина средних лет. Внизу было написано: "Желаю всяческого счастья. Марта Лавджой Холл".
Поскольку готовить она не умела, они ходили есть в кафе; его небольшое жалованье и ее более чем скромный гардероб вынуждали их довольствоваться либо кафе-автоматом (нежно ею любимым: какая вкуснота эти макароны!), либо каким-нибудь гриль-баром на Третьей авеню. А потому и в день ее рождения они отправились ужинать в кафе-автомат. Перед этим она до красноты отдраила лицо, подровняла волосы и вымыла голову, затем, перемазавшись, как шестилетка, играющая по взрослую даму, накрасила ногти. Надев кожаную куртку, приколола на лацкан подаренный Винсентом букетик фиалок; наверное, все это выглядело забавно, и две вульгарные девицы, сидевшие за их столиком, безудержно хихикали. Винсент пригрозил, что если они не заткнутся…
- Подумаешь, да кто ты такой?
- Супермен. Этот олух уверен, что он супермен.
Это было уже слишком, и у Винсента лопнуло терпение. Опрокинув банку с кетчупом, он резко отодвинулся от стола.
- Ну их к черту, пошли отсюда, - сказал он, но Д. Дж., не обратившая на перебранку ни малейшего внимания, спокойно продолжала подбирать ложечкой пирог с ежевикой; хотя Винсент был в ярости, он молча ждал, пока она доест; он с уважением относился к ее отстраненности от повседневной жизни, но невольно спрашивал себя, в каком временном периоде она внутренне пребывает. Он уже понял, что пытать ее о прошлом бесполезно; при этом настоящее она воспринимала лишь изредка, а будущее навряд ли имело для нее какой-то смысл. Рассудок ее напоминал зеркало, в котором отражается голубоватое пространство совершенно пустой комнаты.
- Чего тебе хочется теперь? - спросил он, когда они вышли на улицу. - Можно взять экипаж и проехаться но парку.
Рукавом куртки она утерла рот - в уголках губ еще темнели следы ежевичного варенья.
- Хочу в кино.
Кино. Опять кино. За последний месяц он посмотрел столько фильмов, что даже во сне в его ушах настырно звучали обрывки голливудских диалогов. Как-то в субботу по ее настоянию они купили билеты сразу в три кинотеатра - на дешевые места, где из сортира несло дезинфекцией. И каждое утро, отправляясь на работу, он оставлял ей на каминной полке пятьдесят центов; в любую погоду она шла в кино. Как человек чуткий, Винсент догадывался о причинах; в свое время он тоже пережил период полной неприкаянности, когда он ежедневно ходил в кино и частенько даже просиживал на одном фильме несколько сеансов подряд; в какой-то степени это напоминало религиозный ритуал: сидя в зале и глядя на экран, где сменяли друг друга черно-белые образы, он испытывал моральное облегчение, напоминавшее, видимо, то, что переживает человек на исповеди.
- Наручники, - произнесла она, имея в виду эпизод из "Тридцати девяти ступеней", - незадолго до того они посмотрели эту картину в "Беверли", где шла ретроспектива фильмов Хичкока. - Блондинка, скованная наручниками с тем мужчиной, - это навело меня на одну мысль. - Она сунула ноги в его пижамные штаны, приколола букетик фиалок к уголку своей подушки, легла и свернулась калачиком. - Люди, сцепленные друг с другом, легко попадают в ловушку.
Винсент громко зевнул и выключил свет.
- Еще раз - с днем рождения, милая, надеюсь, праздник удался?
- Однажды я была в одном месте, и там танцевали две девушки, - сказала она. - Они были такие свободные - словно вокруг вообще больше ни души, это было прекрасно, как закат солнца. - Она долго молчала; потом, по-южному растягивая слова, проговорила: - Очень даже мило, что ты купил мне фиалок.
- Рад… что понравились, - сонно отозвался он.
- Как жаль, что они умрут.
- Ага; ну, спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Крупный план. "Ах Джон дело ведь совсем не во мне надо же подумать о наших детях в конце концов развод их погубит!" Затемнение. Трепещет экран; барабанная дробь, фанфары: "Р. К. О. представляет…"