Подобное теперь случалось частенько: с некоторых пор он не всегда отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, и, делая шаг, не был уверен, в каком направлении движется - вперед или назад, вверх или вниз. Повесив зонт на руку и уставившись в газетную страницу, - но о чем тут говорится, черт побери? - он небрежной походкой двинулся к центру. Проходившая мимо смуглая женщина с хозяйственной сумкой в руках толкнула его и, сердито зыркнув, с сердцем выбранила по-итальянски. Однако резкий голос ее, казалось, шел через несколько слоев шерсти. Чем ближе подходил Винсент к антикварному магазину, где поджидала его девушка в зеленом дождевике, тем медленнее шагал, считая про себя: раз, два, три, четыре, пять, шесть; на слове "шесть" он остановился у витрины.
Витрина напоминала угол захламленного чердака; там высилась груда накопившейся за долгую жизнь никому не нужной рухляди: пустые картинные рамы, бледно-лиловый парик, плошки для бритья в готическом стиле, лампы со стеклярусом. Свисавшая с потолка на шнуре восточная маска неторопливо вращалась под струей воздуха от работавшего в магазине вентилятора. Винсент медленно поднял глаза и в упор посмотрел на девушку. Она все еще топталась в дверях и сквозь двойные стекла витрины казалась волнистым зеленым пятном; над головой прогрохотал поезд надземки, окна задрожали. Очертания девушки расплылись, как отражение в столовом серебре, затем снова приобрели прежнюю четкость; она наблюдала за ним.
Зажав губами сигарету "Олд голд", он попытался нащупать в карманах спички, не нашел и вздохнул. Девушка шагнула к нему. Протянула дешевую маленькую зажигалку; вспыхнул огонек пламени, и на него с пугающей пристальностью уставились ее глаза, светлые, непроницаемые, по-кошачьи зеленые. Они были широко открыты, то ли от удивления, то ли от страха, будто однажды при ней произошло что-то ужасное, и они навсегда остались распахнутыми. На лоб беспорядочно свисали пряди мальчишеской челки, оттеняя детскость и некоторую поэтичность ее узкого лица с впалыми щеками. Такие лица иногда видишь на средневековых портретах юношей.
Выпуская из носу дым, Винсент в очередной раз задался вопросом: на что она живет и где; он знал, что спрашивать об этом бесполезно. Отшвырнув сигарету - курить, вообще говоря, и не хотелось, - он резко повернулся и быстро зашагал под надземкой; уже у тротуара услышал визг тормозов, и тут из его ушей будто выдернуло затычки - звуки города заполнили слух.
- Пошевеливайся, девка, заснула, что ли? - орал таксист, но девушка даже не повернула головы; невозмутимая, как сомнамбула, устремив на Винсента стеклянный взгляд, она двинулась через улицу; Винсент тупо наблюдал за нею. Темнокожий юнец в щегольском лиловом костюме подхватил ее под локоть.
- Вам плохо, мисс? - спросил он, но она не ответила. - Вид у вас очень даже странный. Если вы захворали, я…
Проследив направление ее взгляда, он отпустил ее локоть. Отчего-то у него замерло сердце.
- А, вон оно как, - пробормотал он, обнажив в ухмылке покрытые желтоватым налетом зубы, и двинулся прочь.
А Винсент сосредоточенно зашагал дальше, его зонт, словно посылая тайную шифровку, отстукивал квартал за кварталом. Рубашка пропотела насквозь, кожа начинала зудеть, а в голове гудело от нахлынувших пронзительных городских звуков: у какого-то затейника клаксон выводил "О тебе, моя сторонка", синие искры снопами сыпались с грохочущих рельсов надземки, из высоких дверей бара доносился застарелый пивной дух, пьяный икающий смех и типично американская музыка "А шпоры мои - звяк, бряк, звяк…", производимая музыкальными автоматами светло-лилового цвета. Время от времени он замечал девушку; как-то поймал ее отражение в витрине роскошного магазина морепродуктов "У Поля", где алые омары вольготно раскинулись на бережке, усыпанном слоистым льдом. Она неотступно шла за ним, сунув руки в карманы дождевика. Замигали огни над шатром кинотеатра, и Винсент вспомнил, как она любит кино: фильмы про убийства, страшилки про шпионов, вестерны. Он свернул в переулок, ведущий к Ист-Ривер; здесь было тихо и спокойно, будто в воскресный день: прогуливающийся матрос уплетает эскимо, резвые близняшки прыгают через веревочку, престарелая дама в бархатном капоте, с седыми волосами цвета гардении, отодвигает кружевные занавески и апатично вглядывается в затянутую дождевыми тучами даль - картинка жизни в июльском городе. А позади Винсента неустанно шлепают сандалии. В светофоре на Второй авеню загорелся красный свет; стоявший на углу продавец кукурузы, бородатый карлик по имени Руби, зазывно завопил: "Горячая кукуруза с маслом, большая порция, берем?" Винсент отрицательно мотнул головой, карлик явно огорчился, а затем, воскликнув "Ага, видал?", сунул совок в освещенный свечкой стеклянный ящик, где обезумевшими мотыльками скакали лопающиеся зерна кукурузы.
- Видал? Девонька-то знает, кукуруза - вещь сытная.
Заплатив десять центов, она получила свою порцию в зеленом пакете, под цвет ее дождевика и глаз.
"Это мой район, моя улица, в доме с воротами я живу". Приходилось напоминать себе об этом, поскольку, лишившись чувства реальности, он был вынужден опираться на временные или пространственные ориентиры. Он с благодарностью смотрел на поблекших неприветливых женщин, на попыхивающих трубками мужчин, что сидели на ступеньках у дверей солидных домов красновато-коричневого песчаника. Девять бледных маленьких девочек с визгом окружили на углу тележку с цветами, выклянчивая маргаритки, чтобы воткнуть себе в волосы, но продавец шуганул их, и они разлетелись во все стороны, закружились по улице, как бусинки с порвавшегося браслета; те, что побойчее, заходились от хохота, другие же, более робкие и оттого молчаливые, разбрелись поодиночке, поднимая к небу привядшие в летней духоте лица: неужто дождик так и не пойдет?
Винсент, живший в полуподвале, сошел по ступенькам вниз и достал ключи; войдя, он замешкался у входной двери и заглянул в глазок. Девушка ждала наверху, на тротуаре; она стояла, прислонясь к каменным перилам крыльца и безвольно свесив руки; вокруг ног ее белым снегом рассыпалась кукуруза. Чумазый малыш, подобравшись поближе, принялся, как бельчонок, подбирать пухлые зерна.
2
Для Винсента это был праздник. За все утро в галерею никто не заглянул, что и немудрено - в такой-то холод. Сидя за столом, он жадно ел мандарины и с наслаждением читал в старом номере "Нью-йоркера" рассказ Тербера. За собственным громким смехом он не услышал, как в галерею вошла девушка, не видел, как она прошла по ковру, вообще не заметил ее, пока не зазвонил телефон.
- Галерея Гарланд, здравствуйте! - Девица, несомненно, очень странная, несуразная стрижка, отсутствующий взгляд… - А, это ты, Поль? Comme ci, comme сa, а у тебя? - И одета как чучело: без пальто, в одной шерстяной ковбойке, широких темно-синих брюках, а под ними - смеха ради, что ли? - розовые носки и плоские мексиканские сандалии. - На балет? А кто танцует? Ах, она! - Под мышкой девица держала плоский сверток, обернутый в газетные листы с комиксами. - Слушай, Поль, я тебе перезвоню, ладно? Тут пришла одна… - Положив трубку, он улыбнулся дежурной приветливой улыбкой и встал. - Слушаю вас.
Ее обветренные губы, как у тяжелого заики, дрожали от невысказанных слов, глаза вращались в орбитах, словно стеклянные шарики. Все это походило на болезненную застенчивость, свойственную детям.
- У меня картина, - проговорила она. - Вы картины покупаете?
Улыбка застыла на лице Винсента.
- Мы картины выставляем.
- Я сама ее написала, - сказала она невнятно, хриплым голосом, в котором слышался южный акцент. - Эту картину - ее написала я. Одна женщина мне сказала, что здесь в округе есть заведения, которые покупают живопись.
- Да, конечно, - начал Винсент, беспомощно разводя руками, - но дело в том, что мое слово тут ничего не решает. Мистер Гарланд - галерея принадлежит ему, понимаете? - он сейчас в отъезде.
Немного скособочившись под тяжестью свертка, она стояла посреди огромного роскошного ковра, похожая на жалкую тряпичную куклу.
- Быть может, - заговорил он снова, - быть может, Генри Крюгер на Шестьдесят пятой, чуть дальше по улице…
Но она его не слушала.
- Я сама ее написала, - тихо и упрямо повторила девушка. - По вторникам и четвергам у нас были занятия живописью, я весь год работала. Другие, они только переводили краски и холсты, и мистер Дестронелли… - Внезапно, словно спохватившись, что по неосторожности ляпнула лишнее, она смолкла и закусила губу. Глаза ее сузились. - Он вам случайно не друг?
- Кто? - спросил сбитый с толку Винсент.
- Мистер Дестронелли.
Винсент покачал головой, дивясь про себя, что эксцентричность почему-то неизменно вызывает у него необъяснимое восхищение. То же чувство он еще ребенком испытывал по отношению к ярмарочным уродцам. И по правде говоря, у каждого, кого он в жизни любил, бывала какая-то своя странность. Но вот что удивительно: вызывая у него поначалу тягу к ее обладателю, та же странность в конце концов неизменно разрушает в нем эту тягу.
- Да, мое слово тут ровно ничего не решает, - повторил он, сбрасывая мандариновую кожуру в мусорную корзину, - но, если хотите, я, пожалуй, взгляну на вашу работу.
Молчание; затем, опустившись на колени, она принялась сдирать газетные листы с комиксами. Да это страницы новоорлеанской газеты "Таймс-пикиюн" - отметил про себя Винсент.
- Вы южанка? - спросил он.
Она не подняла глаз, но вся напряглась.
- Нет.