Над его головой слышалось тревожное сопение, и он замолчал: он опасался, что она разревется. В этот час улицы кишели больными; хороша же будет картина: взрослого парня везет плачущая медсестра… Но тут ему пришла в голову мысль, и он, не сдержавшись, процедил сквозь зубы:
- Ненавижу переезжать.
Они все решили за него, они берут на себя все, у них здоровье, сила, свободное время; они проголосовали, выбрали своих вождей, они стояли с важным и озабоченным видом, они бегали по всей земле, они договорились между собой о судьбах планеты и, в том числе, о судьбе несчастных больных - тех же взрослых детей. И вот результат война, доигрались. Почему я должен расплачиваться за их глупости? Я больной, никто не спросил моего мнения! Теперь они вспомнили, что я существую, и хотят увлечь меня за собой, в свое дерьмо. Меня возьмут за подмышки и щиколотки, скажут мне: "Извини, брат. Но мы воюем", сунут меня в угол, как помет, чтобы я не осмелился помешать их кровавым стрельбищам. Вопрос, от которого он долго удерживался, едва не сорвался с губ. Он ей причинит боль, ну и пусть: он все равно спросит.
- А вы… а сестры будут нас сопровождать?
- Да, - сказала Жаннин. - Некоторые.
- А… а вы?
- Нет, - ответила Жаннин. - Я - нет. Он, задрожав, прохрипел:
- Вы нас бросаете?
- Меня направляют в госпиталь в Дюнкерке.
- Ладно, ладно! - сказал Шарль. - Все сестры стоят друг друга, а?
Жаннин не ответила. Он привстал и осмотрелся. Его голова вертелась сама по себе слева направо и справа налево, это было утомительно, и в глазах у него сухо пощипывало. Навстречу им катилась коляска, которую толкал высокий элегантный старик. На фиксаторе лежала молодая женщина с худым лицом и золотистыми волосами; на ноги ей набросили роскошное меховое манто. Она мельком взглянула на Шарля, откинула голову и пробормотала несколько слов в склоненное лицо пожилого господина.
- Кто это? - спросил Шарль. - Я уже давно ее вижу.
- Не знаю. Кажется, артистка мюзик-холла. Ей ампутировали ногу, потом руку.
- Она знает? - Что?
- Я хочу сказать, больные, они знают?
- Никто не знает, доктор запретил об этом распространяться.
- Жаль, - проговорил он с усмешкой. - Может, она не так чванилась бы.
- Побрызгайте инсектицидом, - сказал Пьер перед тем, как сесть в фиакр. - Здесь пахнет насекомыми.
Араб послушно распылил немного жидкости на белые чехлы и подушки сидения.
- Готово, - сказал он. Пьер нахмурил брови:
- Гм!
Мод закрыла ладонью его рот.
- Не надо, - умоляюще сказала она. - Не надо! И так сойдет.
- Как хочешь. Но если наберешься блох, потом не жалуйся.
Он подал ей руку, чтобы помочь подняться в фиакр, и уселся рядом. Худые пальцы Мод оставили на его ладони сухой лихорадочный жар: у нее всегда была небольшая температура.
- Повезите вокруг крепостных стен, - распорядился Пьер.
Что ни говори, бедность делает человека вульгарным. Мод была вульгарна, он ненавидел ее панибратство по отношению к кучерам, носильщикам, гидам, официантам: она постоянно принимала их сторону, и если их заставали на месте преступления, всегда старалась найти им извинения.
Кучер стегнул лошадь, и фиакр, скрипя, тронулся.
- Ну и колымага! - смеясь, сказал Пьер. - Того и гляди, ось сломается.
Мод высунулась из окошка и посмотрела окрест большими, серьезными и совестливыми глазами.
- Это наша последняя прогулка.
- Да! - ответил он. - Последняя.
Она настроена на лирический лад, так как это последний день, и завтра мы сядем на пароход. Это его раздражало, но он лучше переносил ее задумчивость, нежели веселость. Она была не очень красива, и когда хотела выказать любезность или живость, это сразу превращалось в бедствие. "Вполне достаточно", - подумал он. Будет завтрашний день, три дня плавания, а потом, в Марселе, до свиданья, каждый пойдет своей дорогой. Он был доволен, что заказал себе место в первом классе: в третьем путешествовали четыре женщины, он пригласит ее в свою каюту, когда захочет, но, будучи робкой, она никогда не осмелится подняться в первый класс, если он сам за ней не придет.
- Вы заказали себе место в автобусе? - спросил он. Мод немного смутилась.
- Мы не поедем автобусом. Нас подвезут на автомобиле в Касабланку.
- Кто?
- Один знакомый Руби, солидный господин, совершенно обворожительный, нам придется сделать крюк через Фес.
- Жаль, - вежливо отозвался он.
Фиакр выехал из Марракеша и теперь катил среди европейского города. Перед ними всухую гнил огромный участок с развороченными бидонами и пустыми консервными банками. Фиакр проезжал меж большими белыми кубами со сверкающими стеклами; Мод надела темные очки, Пьер немного морщился из-за солнца. Аккуратно расположенные бок о бок, кубы не давили на пустыню; подуй ветер - и они, казалось, улетели бы. На одном из них повесили указатель: "Улица маршала Лйоте". Но улицы не было: совсем маленький рукав асфальтированной пустыни между зданиями. Три туземца глазели на проезжающий фиакр; у самого молодого было на глазу бельмо. Пьер приосанился и строго посмотрел на них. Всегда следует показать свою силу, чтобы не быть вынужденным ею воспользоваться - эта формула не имела смысла только для военных властей, но она предписывала нормы поведения колонистам и даже обычным туристам. Не нужно демонстрировать свое могущество: надо лишь не забываться и просто держаться прямо. Тревога, угнетавшая его с утра, испарилась. Под тупыми взглядами этих арабов он чувствовал, что представляет Францию.
- Что будет, когда мы вернемся? - вдруг спросила Мод. Он, не отвечая, стиснул кулаки. Дура - она внезапно возродила его тревогу. Мод настаивала:
- Возможно, будет война. Ты уедешь, а я стану безработной.
Он терпеть не мог, когда она говорила о безработице с серьезным видом работяги. Тем не менее, она была второй скрипкой в женском оркестре "Малютки", гастролировавшем по Средиземноморью и Ближнему Востоку: это могло сойти за артистическую профессию. Он раздраженно дернулся:
- Прошу тебя, Мод, давай не говорить о повившее. Хотя бы один раз, а? Это наш последний вечер в Марракеше.
Она прижалась к нему:
- Действительно, это наш последний вечер.
Он погладил ее по волосам; но во рту у него оставался горький привкус. Это был не страх - вовсе нет; ему было с кого брать пример, он знал, что никогда не испугается. Это было скорее… разочарование.
Теперь фиакр ехал вдоль крепостных стен. Мод показала на красные ворота, над которыми зеленели верхушки пальм:
- Пьер, ты помнишь? - Что?
- Сегодня ровно месяц, как мы встретились - именно здесь.
- Ах, да…
- Ты меня любишь?
У нее было худощавое личико, немного костистое, с огромными глазами и красивыми губами.
- Да, я люблю тебя.
- Скажи повыразительней! Он наклонился и поцеловал ее.
У старика был сердитый вид, хмуря брови, он смотрел им прямо в глаза. Он отрывисто произнес: "Меморандум! Вот и все их уступки!" Гораций Вильсон покачал головой, он подумал: "К чему он ломает комедию?" Разве Чемберлен не знал, что будет меморандум? Разве все не было решено еще накануне? Разве они не согласились со всем фарсом, когда остались наедине с этим двуличным доктором Шмидтом?
- Обними свою маленькую Мод, у нее сегодня вечером скверное настроение.
Он обнял ее, и она заговорила детским голоском:
- Ты не боишься войны?
Он почувствовал неприятную дрожь, пробежавшую по затылку.
- Моя бедная девочка, нет, не боюсь. Мужчина не должен бояться войны.
- А я точно могу сказать, что Люсьен боится! Это меня и отвратило от него. Он слишком труслив.
Он нагнулся и поцеловал ее в волосы: он недоумевал, почему у него вдруг возникло желание дать ей пощечину?
- Прежде всего, - продолжала она, - как мужчина может защищать женщину, если он все время дрейфит?
- Это не мужчина, - мягко сказал он. - А я - мужчина.
Она взяла его лицо в свои руки и начала говорить, обнюхивая его:
- Да, вы были мужчиной, месье, да, вы были мужчиной. Черные волосы, черная борода - вам можно было дать двадцать восемь лет.
Он высвободился; он чувствовал себя податливым и пресным; тошнота поднималась от желудка к горлу, и он не знал, от чего его больше тошнило - от этой мерцающей пустыни, от этих красных стен или от этой женщины, которая съежилась в его объятиях. "Как же я устал от Марокко!" Он хотел бы оказаться в Туре, в родительском доме, и чтобы было утро, и мать принесла ему в постель завтрак! "Итак, вы спуститесь в салон для журналистов, - сказал он Невилу Гендерсону, - и сообщите, что в соответствии с просьбой рейхсканцлера Гитлера я прибуду в отель "Дрезен" приблизительно в двадцать два тридцать".
- Кучер! - сказал он. - Кучер! Возвращайтесь в город через эти ворота!
- Что с тобой? - удивилась Мод.
- Мне надоели крепостные стены! - вскинулся он. - Мне надоела пустыня и Марокко тоже.
Но он сразу же совладал с собой и двумя пальцами взял ее за подбородок.
- Будешь умницей, - сказал он ей, - купим тебе мусульманские туфли.