Всего за 22.24 руб. Купить полную версию
Белка вертится, и только по кругу. А когда Зан берет ее и сажает себе на колени, то замечает, что лысое пятно имеет определенную форму - оно протравлено на головке белки. Белка закрывает глаза и ловит ртом воздух; чтобы получше рассмотреть пятно, Зан задерживает дыхание. На голове белочки розовая, безупречно выжженная свастика.
- О господи! - восклицает Зан.
- Бедная зверушка, - вздыхает моя мать и снова предлагает белке миндаль. Однако белка в шоке и едва не теряет сознание. Возможно, тогда ее подманили именно миндалем. У шрама голубоватые края, он пульсирует - признак того, что белка больше не желает иметь дело с орехами. Зан отпускает ее, она снова начинает двигаться по кругу.
Потом моя мать стала дрожать. Зан прячет ее голову в большой меховой воротник своей кавалерийской шинели - модной теперь среди студентов, политиков и журналистов; в холодные дни в студенческих аудиториях стоит такой запах влажного меха, что в университете пахнет как в крольчатнике.
Ряд трамвайных вагончиков движется по Стадионгассе, медленно покачиваясь на ходу; вагоны вздрагивают и трясутся, словно тяжелый человек на озябших, нетвердых ногах. Ладошки в вагонах стирают пар со стекол на окнах, через них видно покачивающиеся шапки; несколько размазанных по стеклу пальцев указывают на парочку, дрожащую в Ратаузском парке.
Ветер продолжает дуть; белки ежатся, когда ветер продувает им шерстку. Не обращая внимания ни на ветер, ни на что другое, пятая белка продолжает двигаться одной ей присущим способом: кругами и вприпрыжку - возможно, пытаясь отыскать потерянную где-то шапочку или понять то, что для понимания белок недоступно.
- Куда-нибудь в теплое место? - предлагает Зан, чувствуя, как Хильке Мартер затаила дыхание.
Моя мама кивает, ударяясь головой в его чистый, гладкий подбородок.
Третье наблюдение в зоопарке:
Понедельник, 5 июня 1967 @ 7.30 вечера
Признаюсь, я не заметил каких-либо свидетельств жестокости, проявляемой по отношению к этим животным со стороны служителей или посетителей зоопарка. Небрежность - это я видел, но настоящей жестокости - пожалуй, нет. Конечно, я буду продолжать наблюдать, но сейчас мне лучше не высовываться из своего укрытия. Очень скоро уже стемнеет, и я смогу произвести более тщательное исследование.
У меня было достаточно времени, чтобы спрятаться. Незадолго до пяти через Биргартен прошел уборщик, метя большой метлой вымощенный плитами тротуар.
Итак, я поднялся и двинул прогулочным шагом. По всему зоопарку слышится шарканье метлы. Когда я проходил мимо уборщика, он сказал:
- Зоопарк скоро закрывается.
Я даже видел публику, которая торопилась к воротам, - похоже, она опасалась, как бы ее не заперли здесь на ночь.
Я решил, что не стоит пытаться спрятаться у какого-нибудь животного, поскольку если я спрячусь в загоне с каким-нибудь безобидным зверем, то меня сможет обнаружить ночной сторож, в чьи обязанности входит мыть животных или проверять их перед сном - почитать им на ночь сказку или даже поколотить.
Я подумал об отдаленном загоне для горного барана с Юкона, который был расположен на вершине насыпной горы - обломках руин, скрепленных при помощи цемента человеческими руками. От юконского барана открывался самый лучший обзор в зоопарке, но меня беспокоила мысль о проверке перед сном, и, кроме того, я еще подумал о том, что у животных могла быть собственная система передачи сигналов тревоги.
Поэтому я укрылся между высокой живой изгородью и забором, огораживающим участок поля для Смешанных Антилоп. Длинная живая изгородь оказалась очень густой, однако у самых корней я отыскал просветы, через которые можно было смотреть сквозь ограду. В одну сторону я могу наблюдать за дорожкой, ведущей к Кошачьему Жилищу, мне также были видны крыши Жилища Мелких Млекопитающих и Жилища Толстокожих; в другую сторону дорожки я могу видеть большой персональный загон для сернобыка и всю дорожку до того места, где обитают австралийские животные. Под прикрытием этой живой изгороди я могу передвигаться почти на пять ярдов в обоих направлениях.
Как только сторожа уйдут, они перестанут представлять для меня опасность. После официального закрытия зоопарка мимо моего убежища прошли уборщики. Они двигались, метя дорожку и монотонно бубня:
- Зоопарк закрыт. Остался здесь кто-нибудь? - словно делали из этого игру.
Потом я увидел тех, кого можно назвать официальной охраной, - двух сторожей, а может, это был один, только я его видел дважды. Он - или они - больше часа занимались тем, что проверяли клетки: что-то дергали, где-то бряцали, позванивая огромным кольцом с ключами; потом, похоже, удалились в сторону центральных ворот. Просто отсюда мне не виден главный вход, однако час спустя после моего последнего наблюдения я услышал, как центральные ворота отворились и захлопнулись.
После этого я не видел ни одного из них. Лишь без четверти семь я услышал скрип ворот. Животные уже успокоились; кто-то с зычным голосом был явно простужен. Посижу пока за живой изгородью. Я не думаю, что ночь будет настолько темной, насколько мне хотелось бы, и, хотя прошел почти целый час с того момента, как я видел или слышал другое человеческое существо, я знал, что здесь кто-то есть.
Тщательно отобранная автобиография Зигфрида Явотника:
Предыстория I (продолжение)
22 февраля 1938 года: днем в кафе на Шауфлергассе. Моя мать и Зан протирают запотевшее стекло и смотрят на здание администрации канцлера на Баллхаузплац. Однако канцлер Курт фон Шушниг не собирается подходить к открытому окну сегодня.
Караульный административного здания канцлера топает ногами и с завистью поглядывает на кафе, где, кажется, наступила оттепель; снег припорошил усы караульного, и даже его штык поголубел. Зан думает, что ствол ружья полон снега и от него никакого толку.
Но в конце концов, это всего лишь почетный караул, печально прославившийся в 1934 году, когда Отто Планетта прошел мимо почетного, незаряженного ружья и застрелил предшествующего канцлера, тщедушного Энгельберта Дольфуса, из своего не почетного, но заряженного оружия.
Однако поступок Отто не многое изменил; нацист доктор Ринштелен попытался покончить с собой, неудачно выстрелив в себя из пистолета в номере отеля "Империал". А Курт Шушниг, друг Дольфуса, беспрепятственно занял его пост.
- Интересно, заряжает ли теперь ружье почетный караульный? - говорит Зан.
А Хильке со скрипом проводит рукавичкой по окну, прижимается носом к стеклу.
- С виду оно похоже на заряженное, - говорит она.
- Ружье и должно походить на заряженное, - отвечает Зан. - Однако это выглядит просто тяжелым.
- А почему бы вам, студент, - вмешивается официант, - не встать на место караульного и не проверить это?
- Оттуда мне не будет слышно ваше радио, - говорит Зан, чувствуя себя здесь слегка неспокойно - новое место с неопробованной волной, однако оно ближайшее к Ратаузскому парку.
Радио звучит довольно громко, оно привлекает внимание караульного, и его ботинки начинают пританцовывать.
На улице останавливается такси, и его пассажир стремительно бросается к зданию администрации канцлера, приветствуя караульного взмахом руки. Водитель подходит и прижимается лицом к окну кафе, его ноздри растопыриваются, как у рыбы, приплывшей из снежного океана к дальней, стеклянной стене своего мира - аквариума; он заходит внутрь.
- Да, что-то происходит, - произносит он.
Но официант лишь спрашивает:
- Коньяк? Чай с ромом?
- У меня клиент, - говорит водитель и подходит к столику Зана, он протирает себе смотровой глазок на стекле, прямо над головой моей матери.
- Тогда коньяк будет быстрее, - говорит официант.
А водитель кивает Зану, высказывая ему восхищение стройной шеей моей матери.
- Не каждый день у меня такой клиент, - говорит он.
Зан и Хильке протирают смотровые глазки для себя, такси стоит, окутанное выхлопными газами, ветровое стекло заледенело, и "дворники" скользят и скрипят.
- Это Ленхофф, - поясняет водитель. - Он очень торопился.
- Вы бы уже выпили свой коньяк, - говорит официант.
- Редактор Ленхофф? - спрашивает Зан.
- Да, редактор "Телеграфа", - кивает водитель и стирает с окна пар от собственного дыхания, пристально глядя на вырез платья Хильке.
- Ленхофф самый лучший, - говорит Зан.
- Он пишет честно, - соглашается водитель.
- И однажды свернет себе шею, - вмешивается официант.
Водитель пыхтит, как и его такси, короткими, прерывистыми выдохами.
- Я выпью коньяк, - говорит он.
- У вас нет времени, - отвечает официант, который уже налил.
А Хильке спрашивает водителя:
- У вас много важных клиентов?
- Да, - говорит он, - они любят пользоваться такси. Через какое-то время к этому привыкаешь. И знаешь, как сделать их попроще.
- И как же? - спрашивает официант и ставит водителю коньяк на столик Зана.