Роман известного русского прозаика Валерия Рогова "Претендент на царство" изображает Россию на рубеже веков - в так называемый переходный период , поименованный также либеральной революцией . Отказавшись напрочь от так называемого развитого социализма , Россия под неотступным давлением Запада ввергла себя в рыночную экономику, а проще говоря, в анархический капитализм, - и, как убеждён автор, ужаснулась содеянному.
Валерий Рогов лауреат многих литературных премий, в последнее десятилетие самых заметных в патриотических кругах - Бунинской, Булгаковской, Пушкинской.
Содержание:
Глава первая - Пистолет и икона 1
Глава вторая - Сиятельный несчастливец 4
Глава третья - Плавание по России, - или Притча о второй женитьбе 6
Глава четвёртая - Был май, и яблони цвели… 8
Глава пятая - На Троицком взгорье 10
Глава шестая - Нежелательный свидетель 13
Глава седьмая - Паломничество в старую Рязань 16
Глава восьмая - Утиная охота 17
Глава девятая - Выкрутасы графа 19
Глава десятая - В одиноком луговом просторе… 22
Глава одиннадцатая - Неожиданные откровения 24
Глава двенадцатая - Надругательство 27
Глава тринадцатая - Претендент на царство 29
Глава четырнадцатая - Расправа 32
Глава пятнадцатая - Свет и во тьме светит 35
Примечания 37
Валерий Рогов
Претендент на царство
роман-предупреждение
"Я могу многое ненавидеть в России и в русском народе, но и многое любить, чтить её святость. Но чтобы иностранцы там господствовали, нет, этого не потерпел бы!
Только один Господь ведает меру неизречённой красоты русской души.
Россия в каждом из нас! Любить её - это нравственно".
Иван Бунин. Из дневников, 1940-е годы.
Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу -
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как ……… пустыня,
И как алтарь без божества.А. С. Пушкин Из черновой тетради, 1830 г.
Глава первая
Пистолет и икона
В самом истоке десятилетия, последнего в двадцатом веке, в провинциально заторможенном Городце Мещерском нежданно, ни с того, ни с сего пооткрывались лавки древностей. Вероятно, сим неосознанным, но интуитивным действом местные богатеи, долго таившиеся в подполье, приветствовали столичную либерально-демократическую власть, провозгласившую возврат к капитализму.
Как бы там ни было, но гонких до моды провинциальных обывателей соблазняли приобретать старинные иконы, усадебный фарфор, книги в сафьяновых переплетах, но прежде всего подвигали к продаже когда-то утаенных раритетов. Чего только в тот короткий период - в 92-м, 93-м и отчасти 94-м годах - не удавалось обнаружить в этих наскоро оборудованных антикварных лабазах особенно в летний сезон, когда съезжалась столичная публика. Однако ещё больше диковинок таилось в тесных домашних закромах новоявленных "антикваров", куда допускались лишь проверенные, надёжные покупатели. Но и в "салонах" порой выставлялись уникальные вещи, для того, чтобы показать солидность предприятия, а главное, чтобы выискать денежных покупателей, однако не очень сведущих в антикварных тонкостях.
Грешен, наезжая в Городец Мещерский, я сам частенько заглядывал в эти любопытные заведения и обязательно в лавку к бывшему комбату, майору Базлкову, к которому испытывал симпатию, впрочем, как и он ко мне.
Однажды в конце января тысяча девятьсот девяносто четвёртого года, вырвавшись из притаившийся, насупленной Москвы, раздавленной кровавым расстрелом Дома Советов, в свой деревенский дом в Тульме, чтобы отдышаться и опомниться, я, естественно, навестил Городец Мещерский и, конечно, побывал в базлыковской лавке древностей. Покупать ничего не собирался, хотелось просто взглянуть на "товар" в глухое межсезонье, когда Городец Мещерский как бы уменьшается, кажется забытым и заброшенным. Но всё-таки таил надежду, что именно в такое унылое, полусонное время мне и удастся приобрести за "недорого" неожиданную букинистическую книгу.
Книг в салоне не оказалось: кто же после грабительской денежной реформы, устроенной либерал-радикалами, да, кто же из объегоренных и сразу обнищавших провинциалов станет тратиться на ветхие фолианты? Но два лота, если пользоваться антикварной терминологией, из хаотического многообразия стрингов - декоративно-прикладного, фарфорового, живописного, иконного и даже мебельного - особенно поражали: икона Христа с Чашей в потемнелом серебряном окладе и блестящий, совершенно новый кремневый пистолет начала XIX века.
Пистолет лежал в футляре, обтянутом тёмно-синим бархатом, с красным шёлком изнутри. На серебряном ромбе было выгравировано: "John Ramsay Vosgreen, esq.". To есть: Джон Рамсй Возгрин, эсквайр. Рядом с пистолетом хозяин, Базлыков Николай Рустемович, поставил бюст Пушкина бисквитного фарфора, прислонив к нему картонку с нарочитой, неуместной фразой, выведенной чёрным фломастером: " Из такого же пистолета стрелял Дантес в А. С. Пушкина" .
- И что, пистолет и поныне стреляет? - с мрачной иронией поинтересовался я.
- Ещё как! - воскликнул Базлыков весело, дружелюбно улыбаясь. - Если желаете, то можно попробовать. Только, чтобы пострелять, придется выехать за город.
- Нет, не желаю, - угрюмо отвечал я. - Цена, наверное, не малая?
- Ещё бы! Но пистолет того стоит. Во-первых, именной. Принадлежал какому-то англичанину. А во-вторых, абсолютно новый. Представляете, я лично первым из него стрелял!
- Где же он так сохранился?
Базлыков несколько замялся:
- В общем, ко мне он попал из бывшей голицынской усадьбы. Знаете? Село Гольцы, в сторону Старой Рязани. Не бывали там?
- Нет, не приходилось.
- Весь парадокс в том, что он действительно новый. Загадочно, миновало столько лет, почти двести, а никто из него ни разу не выстрелил, хотя имелись и пули, и порох, и пыжи. Конечно, пришлось изготовить и сотню новых. Вообще-то, он быстро уйдёт. Сейчас приходится всё распродавать, а салон закрыть, - добавил он уныло.
- Отчего же?
- Э-э, не спрашивайте…
В этот момент двери шумно распахнулись и в лавку древностей ввалились трое из тех, кого быстро окрестили "новыми русскими", а иных - "крутыми". Впереди подвигался животастый тип - огромный, крутоплечий, с хамоватой ухмылкой на толстом багровом лице. По такой ухмылочке сразу и не поймёшь: не то человек в весёлом расположении духа, не то настроен агрессивно. Одет он был в чёрное кожаное пальто до пят, а голову украшал купеческий картуз "а ля Жириновский", из-под которого надменно щурились студенисто-серые, холодноватые глаза. Несомненно, он представлял из себя важную персону - туза! - потому что за ним торчали два телохранителя: один длинный, до двух метров, а другой - крепыш среднего роста, сажень в плечах, большеголовый и безшеий, как кабан, подобно тому с тупым, злым поглядом. Впрочем, длинный отвращал больше: маленькая костистая головка, поднятая чересчур высоко, с узким острым подбородком, так далеко выдвинутым вперёд, что верхняя губа едва прикрывала нижнюю челюсть; тёмными впадинами под низким лобиком, откуда беспокойно и ядовито, подобно змеиному жалу, шныряли глазки; в общем, уродливая физия, на которую и смотреть не хотелось, однако она притягивала, и именно своей патологией, - в ней угадывались признаки насильника и убийцы.
С появлением этих троих Базлыков как-то сразу увял, ссутулился; его по-спортивному подтянутая фигура будто сжалась; на красивое, по-мужски мужественное лицо легла унылая, почти смертельная серость.
Туз рванул в карьер:
- Ну где тут у тебя пистоль Дантеса? Ага, вижу! Значит, гришь, стреляет? Заряжай! - приказывал безапелляционно.
- Семён Иванович, - развёл руками Базлыков, - здесь нельзя.
Но тот не внял.
- Я, слышь, хоть и не из уголовного розыска, но отвечай: откуда взял? И попробуй соврать мне! - погрозил коротким пальцем.
- Семён Иванович, да разве я спрашиваю: кто, да что, да откуда? Мне приносят - я покупаю. Привожу в порядок - продаю.
- Слушай, Базлык, штырь ты еловый, мозги мне не пудри! Понял? Не люблю! Сам знаешь, за оружие - статья. Где разрешение? А ну, бляха-муха, показывай!
- Но Семён Иванович, - несвойственно ему заискивал Базлыков, обычно независимый и достойный, со многими клиентами держащийся даже свысока, - это же антиквариат. Я, ей-богу, не подумал, что необходимо разрешение.
- Ладно, давай заряжай! - прикрикнул настырный Семён Иванович. - Счас стрельнём! Как тот француз. Дантес, гришь? В этого самого, в нашего Пушкина! - И грохочущее захохотал, обернувшись к своим охранникам. Те механически растянули резиновые улыбки, однако и междометия не вымолвили.
Антиквар взволновался:
- Семён Иванович, умоляю, тут же нельзя!
А тот рассердился:
- Заряжай, грю, едрёна в корень! И помалкивай, а то хуже будет. Понял?