Всего за 79.99 руб. Купить полную версию
- Охромеев, не унывай. Сейчас еще добудем. На! Переоблачайся! - и Шмякин извлекает из сейфа полный комплект милицейской формы.
Выбрались наружу, на улицу. Шмякин уверенно зашагал к какой-то известной ему цели, увлекая за собой и меня, наряженного в новенькую форму с широким, как у ворона, глянцевым козырьком.
Шмякин останавливается и поводит носом, втягивая воздух. Заворачиваем за угол дома и направляемся в скверик. Там, на утопающей в грязи скамейке, мокнут под дождем два мужика. Они так и застывают со стаканами в руке. У одного из кармана плаща торчит еще не откупоренная водочная головка.
- Давай сюда, - требует Шмякин и показывает глазами на оттопыренный карман.
- Не отдам! - вдруг истошно завопил мужик. - Менты проклятые! Ведь на последнюю копейку купил, на кровную!..
- Ну-ну. Поразговаривай у меня, - лениво замечает Шмякин, - жду одну минуту.
- Сказал - не дам, и не дам, - продолжает кричать мужик. - Делайте со мной, что хотите!
- Не дашь? - меланхолично спрашивает Шмякин и икает.
- Не дам. Хоть застрели! - взвизгнул мужик.
- Последнее твое слово?
- Ага, последнее.
- Ну, ничего, - говорит Шмякин, - последнее, так последнее. - Достает из кобуры пистолет и стреляет мужику в ухо.
Взяв из кармана распластанного трупа бутылку водки, Шмякин размашисто шагает из сквера. Я, ошеломленный, выпучив глаза, следую за ним, гремя сапогами и оставляя на асфальте бурые комья грязи.
РОДИНА-МАТЬ
- Шевелись, Охромеев! Что ты, как мертвый! - кричит в ухо старшина Жудяк.
В темных водах витрин плывет моя голова, окровавленная околышем.
Транспорт гудит, зыбь зонтов, погодка.
Узнаю: Невский, Гостиный Двор. Сворачиваем на Садовую. Идем. Крыша галереи вдруг обрывается, дождь стрекочет по плащу автоматной очередью.
Тут - вправо. Жудяк пинает дверь, приглашает. Делаю шаг, и на меня, как из обрушенной бочки - шум, гам, гогот. Небольшое помещение полно горластого милицейства. Пахнет сапогами. Красный телефон визжит на столе, как зарезанный. Из облака дыма протягивается рука в повязке, рвет трубку:
- Дежурный по батальону сержант Фролов. А, товарищ полковник!.. Да заглохните вы, оглоеды! - кричит окружающим дежурный. Опять прижимает трубку к уху, пальцы заросли рыжим волосом: - Алло, товарищ полков… будь сделано…
Я озираюсь. Повернуть обратно, назад? Поздно!
Жудяк облапывает меня медведем и ведет к дежурному сержанту, который бросил трубку и, впав в задумчивость, курит, пуская дым в левую сторону, туда, где за решеткой угрюмо пустует клетка для задержанных.
Жудяк орет, глуша все голоса:
- Фролов, ты что спишь стоя, как лошадь? Можешь зафиксировать. Это мой подопечный. Сегодня он будет при мне, в резерве.
Появляется капитан с нетвердой походкой, лицо вытянутое, скучное, тощ, как резиновая палка. Хрипло вскрикивает:
- Соколы! Выходи строиться!
- Суконцев. Зампослужбе, - уведомляет меня Жудяк.
Милиционеры один за другим ныряют в низкую дверь, пропадая в зевающей темноте. Жудяк и меня толкает кулачищем в спину: я проваливаюсь.
Темная подворотня, резкая сырость, сквозняк. Подворотня отгорожена от улицы двустворчатой железной дверью, висит замок. Голая лампочка-заморыш пытается с потолка освещать шеренгу. Стук дождя, шарканье, отрывки фраз.
Дежурный Фролов рад стараться. Выпучив глаза, горланит иерихонским петухом:
- Наряд, становись, равняйсь, смирно!..
Капитан Суконцев страдальчески морщится. Его уху достается, он машет усталой рукой:
- Вольно, вольно… Фролов, читай информацию.
Тот распахивает толстенную в черной обложке библию и, помогая себе фонариком, начинает перечислять происшествия за сутки. Мрачной чередой идут грабежи, насилия, убийства. Шеренга пытается в темноте зафиксировать информацию в своих служебных книжках. Шуршат плащи. Это святое дело милиционеров, Жудяк пихает в бок: пиши! Я пробую, держа на весу новенькую служебную книжку, чиркать на ее первом листе, но только зря терзаю страницу.
- Терпите, соколы, - икает капитан Суконцев. - Негде нам, бедным, приютиться, чтобы по-человечески… - опять икает, - инструктаж произвести. - Его вытянутое серое лицо даже и не пытается прятать равнодушие к совершаемой церемонии. До нас доносится с его стороны приятно контрастирующий с обстановкой аромат коньяка.
- Это его дежурный запах, - косит ухмылку Жудяк.
Суконцев продолжает бороться с икотой:
- Вы уж того… Вам пятьдесят рублей прибавили. Должны быть теперь счастливы, - как говорится, до задницы. А вы, знай, дрыхнете на своих постах, как медведи. Вот Быков на Кировском мосту: фуражку под голову, и храпит так, что мост трясется со всем проезжающим транспортом. Вот, - говорит Суконцев, приложив ладонь к уху и прислушиваясь, - так и есть - храпит!
Шеренга заливается, громче всех лучистоглазый Фролов.
Суконцев обращается к нему:
- Я, Фролов, никогда не пойму, отчего ты такой веселый после ночного дежурства: радуешься, что смена, или стакан уже успел на грудь принять?
Фролов скалит зубы:
- Как же, стакан!
Суконцев замечает меня, тычет пальцем:
- Вот, прошу любить и жаловать, в наши ряды влился новый сотрудник… Как тебя величать-то?
- Охромеев, - негромко произношу я свою фамилию.
- Так вот, Охромеев. Наставником молодому кадру назначается всеми нами уважаемый командир отделения старшина Жудяк.
Жудяк приосанивается. Он доволен.
Суконцев продолжает:
- Эх вы, соколы мои красноперые. Никто ж от вас особенно и не требует, чтобы вы ловили на улицах бандитов и подбирали пьяных. Разве уж никак нельзя обойти, тогда, конечно… У нас другой профиль работы. Наша задача - обеспечить охрану государственных объектов особой важности… Теперь напомним тему развода. Сегодня тема развода: вежливое обращение с гражданами. Короче говоря, в двух словах: если вы хотите взять за шкирку какого-нибудь нарушившего порядок гражданина, то сотрудник милиции прежде всего обязан приложить руку к козырьку и представиться: сержант Сидоров. Затем доходчиво и убедительно, без оскорбительных слов и жестов, не унижая человеческого достоинства гражданина, объяснить ему смысл его правонарушения, а тогда уж, без лишних слов, брать за жабры и тащить в отделение.
Суконцеву наконец надоедает говорить. Борьба с икотой становится затруднительна, она прерывает фразы в самый неподходящий момент. Но Суконцев вдруг преображается, вскидывает голову, будто его тряхануло током, и громко командует:
- Наряд, смирно! - и начинает скороговоркой произносить, чтобы успеть до следующего ика, заключительную формулу так называемого развода:
- Приказываю заступить на охрану общественного порядка и соцсобственности в городе-герое Ленинграде, на защиту жизни, здоровья и личного имущества граждан, а также… и так далее… Суконцев, застигнутый новым спазмом кишок, громко икает с утроенной из-за задержки утробной силой.
Комната милиции. Дежурный Фролов, весь так и искрясь веселостью, сдает смену другому сержанту, мрачному, как пуленепробиваемый сейф. Снимает ремень с кобурой, повязку.
Капитан Суконцев откинулся на стуле, шуршит газетой, бросает на стол. Сидит вялый, глиняный, с широкой безусой губой, зевает, как могила.
Жудяк гудит мне в ухо:
- У-у, нагулялся! Видишь, совсем разваливается. Опять всю ночь девок на служебной машине возил.
Дверь взвизгивает от удара сапога. Влетает, нагнув голову, нечто обезьяноподобное, поперек погона толстая медная лычка, старший сержант. Подбегает к нам, срывает фуражку, швыряет на стол. Фуражка с высоким околышем, как стакан, козырек расколот.
- Чтоб его в рот… Я этого козла с говном съем. Дай закурить.
У Жудяка усы встают вертикально:
- Бойцов, ты чего? С цепи сорвался?
Тот сидит на столе, нога на ногу, глаза в опухших мешках. Мундир, как будто корова жевала. Ногти булыжником бум-бум-бум по столу. С яростью закуривает протянутую Жудяком папиросу:
- Что ты думаешь! Опять этот х… на службу не изволил. Ну, достукается. Я его в рот вы-бубу… - бурно всасывает дым и в неожиданном молчании начинает выпускать роскошные пушистые эллипсы, плывущие, покачиваясь, к потолку.
- Артист! - говорит Жудяк. И мне: - Знакомься. Бойцов, командир второго отделения. Мы с ним в пару тянем. - И Бойцову, похлопывая меня по плечу:
- Не обижай парня. Он у меня, так сказать, под крылом.
Бойцов смотрит оценивающе. Не тронутое бритвой лицо с сивыми колючками на подбородке улыбчиво расплывается:
- Мы его враз службе обучим. Мент будет - первый сорт. Верно говорю?
Я издаю стонущее мычание:
- Да не получится из меня… - Делаю движение, пытаясь, как паутину, совлечь этот нелепый затянувшийся маскарад.
- Ты чего? - Лапа Жудяка у меня на плече. - Раздеваться решил, что ли? Тут тебе не пляж. А ну сядь.
Дверь с улицы опять распахивается. Входит красавец-майор, рост, плечи, распахнутая во все лицо улыбка. С ним маленький лейтенант в очках-колесах. У лейтенанта под мышкой папка, он важно держит голову и при каждом шаге подрыгивает коленкой.
- Вот и наша лягуха скачет, - объявляет Жудяк.
Капитан Суконцев открывает усталые глаза.
Майор что-то говорит лейтенанту, светясь золотозубой улыбкой с высоты своего роста. У лейтенанта тонкогубый рот растягивается, как резиновый, в ответной косой ухмылочке. Проходя мимо Суконцева, лейтенант взглядывает и отворачивается.
Скрываясь за майором в кабинете с табличкой "командир батальона", лейтенант, булавочно стрельнув сквозь очки, визгливо кидает Бойцову с Жудяком:
- Ждать здесь!
Суконцев тем временем встает, потягивается: