Всего за 39.9 руб. Купить полную версию
– Что это у тебя? Бревна какие-то, мусор…
– Не успел, – оправдывался Советский.
– Как это – не успел? А когда же ты успеешь, осенью? Пляж надо привести в порядок! И лучше это делать заранее!
– Руки никак не дойдут…
От обеда в столовке начальство отказалось. Хотя, обычно, разные там дамы из санэпидемстанции, а так же доблестная милиция и представители местной администрации охотно кушали у Валеры. Эти уехали скоро.
– Высокое начальство? – поинтересовалась. Валера был бледен.
– Президент пребывает. Говорят, будет пролетать на вертолете, вдоль побережья…
– А… Деревья подстричь, газоны покрасить?
– Вроде того…
– Чем им пляж не понравился?
– Да, видишь, я никак мусор не уберу. Бревна еще эти! – Валера со злостью пнул просоленный ствол, выброшенный еще весенними штормами.
– А сидеть на чем? – возмутилась я. – И потом – это же дрова.
Валера явно был расстроен.
– Скажу пацанам, поскидывают в море…
На следующий день на берег вышли ребята из Перми со своими руководителями. Валера выдал всем мешки. Люди бродили по пляжу, собирали мусор, ветер трепал ярко-синий полиэтилен, казалось, что вот-вот стая большущих шаров оторвется от земли и полетит, унося человеческие фигурки в пасмурное небо. Валера вместе с племянниками тяжело ворочали бревна, катили их к воде, сталкивали. Море сердилось, бревна болтались у самого берега и никак не уплывали.
Мы стаскивали мусор в одну кучу, которую мальчишки должны были сжечь. Я тоже ходила с синим полиэтиленом и думала о том, что, вот, полетит президент на вертолете, а тут – мы, похожие сверху на суетливых муравьев. Трудимся непокладая лапок, услаждаем взор, так сказать… От этих мыслей мне становилось смешно и немножко противно. Словно услышала похабный анекдот.
На месте мусорной кучи теперь была черная проплешина, еще несколько таких же уродливых пятен зияли в разных местах пляжа. Стволы беспомощно болтались в прибое. Но Советский, кажется, был вполне доволен.
Он перестал говорить о политике. Зато очень часто отлучался в город, надев, по обыкновению белые брюки.
– Соседнее ущелье заняли – колючая проволока и таблички. Говорят, что будет государственный объект… На мое хозяйство, знаешь сколько народу зарится? Только отвернись – сразу отберут. Нахлебники, дармоеды!
– Валер, пока нормальной дороги не будет, никто ничего у тебя не отберет – не выгодно.
– Так-то оно – так, – недоверчиво качал головой Советский и вздыхал сокрушенно.
– Сам посуди: тут работать надо, а кто будет этим заниматься, кроме тебя? Так они хоть какие-то деньги с этого куска земли имеют.
Поляна заполнялась. Прибыли в самый шторм: безумная Сашина сокурсница с маленьким сыном, ее подруга, потом пришли совершенно мокрые кум с кумой, благо крестницу нашу они оставили у бабушки (мы с Сашей кумовья, так случилось) и, напоследок, приехал Сашин брат с семьей (и снова младенец, теперь уже грудной!). Миша – отец Михаил, то есть, православный священник.
Когда Советский увидел как разгружают лодку с младенцем, двумя молоденькими женщинами и Сашиным сынишкой, то совсем ошалел. Лодка билась в высокой волне, огромный отец Михаил стоял на носу во весь рост с развевающейся бородой, похожий на былинного русского богатыря и руководил разгрузкой. Валера застыл на берегу, пригвожденный к месту совершенно диким зрелищем.
– Отец Михаил, благословите, – попросила я после того, как мы обнялись с Мишей и всем его семейством.
– Он, что, действительно поп? – Валера, округлив глаза, ждал от меня ответа.
– Да, – просто ответила.
– А я думал, мужик из бывших хиппи, или еще что-нибудь, – Советский покачал головой. – Не, а ты, что, правда веришь? – он никак не мог успокоится.
– Верую…
– Ну, этого я совсем не понимаю… Дурят людям голову… Первые брехуны и есть!
– Миша настоящий священник, правильный. На своем месте человек, понимаешь?
– Тебе видней, – задумчиво произнес он.
Ночью на поляне много гостей: пришли мальчишки, заглянула мама штатного младенца – жена Валериного друга. Забрели юноша с девушкой, те, что были ночью на пляже, когда я купалась в лунном море…
– Ребята, давайте знакомиться, расскажите каждый о себе, – чинно, на правах хозяйки, распорядилась Сашина сокурсница.
И снова долгие разговоры до самого рассвета, песенки под гитару о войне, на которой никто из нас не был, чай бесконечный… Заснувших мальчишек растолкали и отправили спать, юноша увел свою девушку, мама побежала смотреть, как там ее сынишка. Сидеть на бревне неудобно, уйти – невежливо, я тоже должна что-то сказать, но пока до меня очередь дойдет…
– Я что-то не пойму, – возмущается Сашин шеф, – ты тут в качестве кого? – это он Мише, отцу Михаилу. – смотрю, тут некоторые к тебе "батюшка" обращаются, вопросы разные задают…
– Игорь, перестань, – тихо просит жена.
– Нет, почему же! Мы тут все равные были до сих пор. Давай выясним этот вопрос! – шеф распалился. – Как к тебе обращаться прикажешь?
– Как обращался, так и обращайся, – улыбается Миша.
– А то я смотрю, некоторые за благословением подбегают!
– Игорь, я – священнослужитель, – мягко ответил Миша, – но я такой же человек, как ты и все остальные. Поэтому, если ты ко мне обращаешься как к своему другу, то называй меня Мишей, но когда ко мне обращается верующий, за благословением, или еще какой-нибудь надобностью, то говорит "Отец Михаил".
– Ну, спасибо! Значит, ко мне это не относится.
– Ну, перестань, – просят женщины.
– Пусть выскажется, – Миша не обидчив.
– Эта бесконечная дискуссия еще дома надоела!
– О, сколько у тебя заступников! – почти выкрикивает шеф.
– Нам с тобой лучше поговорить отдельно, – говорит Миша.
– Почему не при всех? Боишься?
– Ты же прекрасно знаешь, что – нет.
– У нас свобода совести, – мне надоело, я злюсь на шефа.
– Я атеист и горжусь этим!
– Нет более верующего человека, чем атеист, – смеется Миша.
То и дело в палатках начинает хныкать кто-то из младенцев, мамаши поспешно вскакивают и бегут успокаивать своих чад. Бездетная незамужняя женщина монотонно и долго говорит о своем эгоизме, жадности и неумении любить.
– Мне даже куска мыла жаль… Вот, попросит кто-нибудь, я дам, но мне мучительно жаль будет… Или не дам, отговорюсь как-нибудь… Я и друзей своих стараюсь не знакомить друг с другом, ревную. Вдруг, они полюбят друг друга, и от этого меня меньше любить станут! О ребенке я даже думать боюсь; ведь это что получается: я от себя должна оторвать, и все ему? Нет, я не готова к такому самопожертвованию! – она тихо посмеивается, разглядывая тех, кто остался у затухающего костра, – вы теперь будете плохо думать обо мне. Но мне это все равно, если честно. Потому что я хотела высказаться. То есть, мне не важно ваше мнение. Мне важно, что вы есть, и что вы такие все вежливые, потому что сидите и слушаете…
Да, надо было раньше уйти.
Теперь уже совсем рассвело.
Было прозрачное утро. Вода в реке – как жидкое стекло. Звенящая тишина, пронизанная солнцем. Бреду по щиколотку вверх по течению, вода перебирает красные водоросли, медленно стекает с низких каменных порогов. Я чувствую разлитую в мире любовь, как эту реку, от холода воды немеют ноги, но уйти, лишиться этого невозможно, потому что мир принял меня, я стала его частью, как и он стал частью меня. Это так просто – стать с миром единым целым.
Месяц прошел.
Ранней ранью нас увозила лодка. Море сияло чистейшей бирюзой, слегка волнилось мягкими бугорками. Сонные дикари собрались на пляже. Отец Михаил, словно пастырь со стадом. Я не простилась, жаль было будить. Валера бегал по берегу, потом остановился у самой кромки и замер, приложив ладонь козырьком к глазам.
– Спасибо! Валера, я вернусь! – подняла руку и качала ей над головой, до тех пор, пока лодка не выскочила из бухты и не обогнула утес.
Москва 99
Вовка – рабочий метростроевец с высшим техническим образованием, аспирант, решил поспать, пока его "коллеги": все, как один – выпускники Горной академии, резались в преферанс. Не то, чтобы Вовка не любил преферанс, просто не хотел он сегодня в него играть. На работу он устроился недавно, приходилось рано вставать, в пять утра. Поэтому, быстро определив, что можно, а чего нельзя, Вовка использовал рабочее время для того, чтобы выспаться.
Итак: он пристроил на трубах две доски, чтобы было удобнее, положил сверху мешок от противогаза, по причине его чистоты и мягкости и, совсем было уснул, когда во всем коллекторе неожиданно погас свет.
Остаться под землей в полной темноте – не лучшая перспектива! Вовка поднялся с импровизированного ложа и побрел по силовому кабелю, вдоль стены, то и дело рискуя разбить голову о выступающие отовсюду железки. Каски у него не было. Каски новые, яркооранжевые начальство выдавало только при вышетоящих проверках. Очередная комиссия вызывала временный ажиотаж, рабочим выдавали каски, которые им строго настрого наказывалось не испачкать!
Вовка чертыхнулся, стукнувшись обо что-то и подумал о том, что надо купить фонарик. Местный галогеновый фонарь не работал, по причине древности батарей, которые никто никогда не менял. Единственным средством к спасению являлся суфит с автономным питанием, куда Вовка и пробирался, ежесекундно рискуя сломать себе шею.
Наконец, он увидел слабый свет и человеческие фигуры, склонившиеся над деревянным ящиком. Кто-то из сослуживцев обернулся на звук шагов и удивленно воскликнул:
– О! Вован! Ты откуда? – За ним загалдели все присутствующие:
– Ты че? Вовк? Ты где был?
– Мы думали, ты тут, спишь, за трубами.