Всего за 44.95 руб. Купить полную версию
– Лягушка! – Старец неожиданно снизил градус своего гнева и разразился тирадой. – Это первый враг моей молитвы! Я уже пятнадцать лет в этой келье. И в ту первую ночь, когда я, ещё будучи один, начинал свой пустыннический труд, дьявол явился искушать меня в образе этой, как ты говоришь, лягушки. Только я сосредотачивался на словах псалмопевца, она начинала петь свои демонические гимны. О, если бы ты знал мою боль, дорогой мой послушник. Это настоящее исчадие ада, ребёнок сатаны, кошка антихриста, зелёная смерть, душитель молитвы, хитрая прыгающая бестия, страж развалин, проповедник беззаконий, служка воров, приятель ночных демонов, покровитель. блудников, вместилище яда, воплотившееся уродство, наследник тьмы, мечущая икру пучеглазая квакающая тварь! Я могу хулить её целую ночь без остановки. Проклиная её, я не устаю, а только набираюсь сил. Значит, ты говоришь, что это просто лягушка? Нет, Коля, это не простое земноводное. Не тварь Божья. Это не гад, движущийся в водах, это сам змей, "егоже создал ругатися ему". Это ночной демон, который отеплен дьяволом специально для искушения монахов, чтобы сбивать их с пути молитвы! Лягушка!
Я молчал, не зная, что ответить, а старец тем временем снова начал распаляться.
– Ты хоть видел когда-нибудь эту лягушку? Это же прообраз подлости и безобразия. Сам мерзкий, отвратительный вид её говорит о многом. Лягушка! Я тоже думал, что это безобидное и уродливое существо, из тех, что мы презираем и жалеем одновременно. Я тоже, Коля, отдал дань этому заблуждению. Но после долгих лет борьбы с этим, воистину, исчадием ада, его великим порождением и образом самой смерти, я знаю, с кем имею дело. Не смей больше называть этот сосуд мерзости лягушкой, понял?
С одной стороны, было неплохо, что гнев старца пал на бессловесную тварь, а не на меня, но с другой, – жить с человеком, который считает маленькое болотное существо монстром – всё-таки страшновато.
– Понял, отец Вениамин! Но как мне тогда её называть?
– "Оно"! И никак иначе!
– Оно?
– Оно! Ужас пустынников, ядовитое дыхание лукавого, жесточайшее искушение, ржа молитвы, кошка антихриста. Ах, это я уже говорил… – Старец почесал седую бороду.
И тут я не выдержал:
– Да возможно ли такое?! – Вскричал я. – Это ведь ля… оно лишь зверь, жалкое бессмысленное земноводное! Разве можно питать к нему ненависть? Простите, геронта, можете меня выгнать – ваше право, но я скажу своё слово: так считать – просто богохульство!
– Богохульство? – Старец неожиданно улыбнулся. – Оно окрутило тебя, сын мой, как я могу тебя выгнать теперь, когда ты пленён тьмой? Оно ворует у меня молитву уже более пятнадцати лет, я уже не говорю о душевном мире и сосредоточении духа, псалмопении и безмолвии. Ты думаешь, почему я поменял безмолвие на "уроки смирения"?
– Неужели из-за… него?
Отец Вениамин как-то странно улыбнулся и крепко, обеими руками, взял меня за плечи.
– Бери фонарик и тяпку для прополки кабачков, храбрый воин Христов. Пора покончить с этим! Нанесем тьме удар!
– Удар?
– Да! Я много раз пытался разыскать это чудовище, но оно всегда ускользало от меня. Но теперь, чует моё болезнующее сердце, вместе с тобой, славный мой подвижник, мы разыщем и уничтожим вора, расхищающего покой нашей кельи. Вперёд, Николай, раб Божий. И да поможет нам Бог!
Героический пафос последней тирады делал её невообразимо комичной, учитывая "опасность" нашего противника. Но вместе с тем, эта фраза содержала в себе столько лестных определений, касающихся меня, что я растаял, словно январский снег, который хоть изредка, но выпадает и в Греции. Я быстро разыскал фонарик и тяпку для уничтожения "первого врага молитвы" и вышел к старцу, который был собран и сосредоточен.
– Идём! Твори про себя Иисусову молитву, понял?
Я уверенно кивнул в знак согласия.
– Да, отче. Но, вот, не знаю, смогу ли я убить… это.
Отец Вениамин задумался.
– Будь это сосуд дьявольский или самостоятельная сила… животное, я всё равно уничтожу его!
– Да, но…
– Никаких но! Иди на дьявольское пение, но не упускай молитву, слышишь? Главное обнаружить его, а я уж сам позабочусь, чтобы оно замолчало на веки вечные.
Не упускай молитву, и фонарь пока не включай, чтобы не спугнуть!
– Я понял, геронта.
Мы вышли из кельи и, крадучись, пошли на кваканье бедной лягушки. Я читал про себя молитву, моё сердце было переполнено жалости к старцу, воспылавшему такой ненавистью к какому-то животному.
Однако ещё один вопрос занимал меня – имеет ли в виду старец какое-то конкретное существо или же лягушек как вид. Ведь если он думает, что дьявол лишает его молитвы посредством лягушачьего кваканья, то оставаться в этой келье больше не имело смысла – того и гляди, старец заставит избивать всех лягушек в округе, а местность близ кельи довольно сырая. Если же он разыскивает какое-то мифическое существо, типа дракона, единорога, левиафана или василиска, – тогда другое дело: убив одну лягушку, он решит, что поразил самого дьявола и надолго успокоится.
Лягушка замолчала.
– Тсс! – произнес отец Вениамин едва слышно, остановившись у колючего кустарника. – Заходи слева, Коля, оно здесь, я слышу. Как только я включу фонарь, включи и ты свой. Главное не упустить чудовище, Коля, я надеюсь на тебя. – Он забрал у меня тяпку, и мы замерли в ожидании атаки.
Неожиданно в полной тишине снова зазвучало лягушачье соло.
И тут я представил, как сейчас старец ударит по беззащитному существу тяпкой для прополки кабачков, и нервно затрясся. Могу ли я без ущерба для собственной души потакать чудовищным причудам старца? Ведь ответственность за это безумие кровавым пятном ляжет и на мою совесть. Для меня эта пауза стала моментом истины. Я включил фонарь и зашипел что было мочи, стараясь спугнуть ни в чём не повинное животное:
– Кшш, кшш!
– Безумец, что ты делаешь?! Какое помрачение! Помоги тебе Господь! – завопил старец.
Он тоже включил свой фонарь и направил его в терновник.
На большом валуне в лучах наших фонарей, как ни в чём не бывало, сидела крупная зелёная лягушка. Она и не думала убегать. Словно не замечая нашего присутствия, лягушка продолжала квакать, надувая зелёный пузырь на шее. И тут я увидел, что старец уже занёс над ней орудие убийства.
– Отец Вениамин, опомнитесь! Не позорьте вашу схиму, – заорал я. – Вспомните о вашем призвании и чине. Как можно питать столь великую злобу к этому бессловесному существу?
Отец Вениамин опустил тяпку и рассмеялся так, что у меня мурашки побежали по спине – неужели мой бедный старец в прелести!
– Коля! Ты видишь? Оно даже не боится нас. – Отец Вениамин ткнул пальцем в сторону невозмутимой лягушки. – Ты когда-нибудь видел, чтобы лягушки так себя вели? Николай, прозри, наконец, – оно нас совершенно не боится. Ни капли! Оно не верит, что мы сможем уничтожить его. Сын мой, она квакает так спокойно, с таким презрением, как будто нас вообще не существует. – Старец вновь занёс над лягушкой тяпку. – Но я прекращу эти дьявольские литания раз и навсегда.
– Отец Вениамин, может быть ля… оно просто испугалось нас, и находится в состоянии шока. Даже я сейчас боюсь вас!
Старец посмотрел на меня так, что стало ясно, кого из нас двоих он считает сумасшедшим, и в третий раз взмахнул тяпкой:
– Рассадник зла, демон, таящийся под маской невинности! Ты можешь ввести в заблуждение целый мир, но не меня. Будь проклят дьявол и его зелёный истукан! Получай же, бестия!
"Всё, завтра ухожу", – подумал я и закрыл глаза, не желая видеть убийство невинной твари.
И тут, за какое-то мгновение перед сокрушительным ударом тяпкой, лягушка сказала:
– Аллилуйя.
…Если бы я был один, то подумал бы, что это слуховая галлюцинация от недосыпания, плохого питания, да и, паче всего, от психического переутомления, вызванного постоянными нападками и оскорблениями старца. Но ведь и отец Вениамин, так и замерший с занесённой тяпкой, тоже пребывал в изумлении, едва ли не большем, чем я сам. Лягушка, тем временем, возвратилась в свой чин земноводных и, оттолкнувшись задними лапками от валуна, скрылась в кустарнике.
Через минуту, придя в себя, ошеломленный старец скорбно посмотрел на меня.
– Какой безумный, оказывается, я старик, Коля! Ведь написано же в Писании: всякое дыхание да хвалит Господа. Оно ведь прославляло своего Создателя, а я злобствовал на неё. Оно… она безгрешная тварь Божья, а дьявол столько лет учил меня ненавидеть её. Пятнадцать лет я думал, что служу и молюсь Богу, а это она молилась… лягушка. – Отец Вениамин схватился руками за голову и медленно осел на тот самый валун, что едва не стал лягушачьей плахой. Я впервые видел его таким – казалось, он сейчас заплачет от переполнившей его сердце скорби. Он долго бы так сидел, если бы я не взял его под руки и не отвел в келью.
После этого случая старец смирился. Конечно, мне регулярно доставалось от него, но оскорблений стало гораздо меньше, а за наиболее резкие слова отец Вениамин, когда гнев его стихал, даже просил у меня прощения. С той поры старец взял привычку читать себе под нос вместо Иисусовой молитвы стих псалмопевца, что запал ему в душу: "Всякое дыхание да хвалит Господа". Правда, в отношении к лягушке у него появилась другая крайность, которая, конечно, не была столь опасна, как первая, но жизнь мою слаще не делала. Теперь отец Вениамин начал сверять с её кваканьем время нашей молитвы.