Всего за 249.99 руб. Купить полную версию
Пелагея Ефремовна, в свою очередь, принялась клясть кривоглазую Пандору, которая тайком зарыла на их огороде свои грязные тряпки, а как пахать-то стали под картошку, - лошадь взяли в Леспромхозе, - так тряпки плугом и выворотило наружу, костер пришлось разводить, чтоб очистить усадьбу от насланных соседкой бед.
- Вот ведь как без защитника-то жить, без мужика - всякий норовит обиде-еть… - протянула Пелагея.
А Каллиста горячо закивала:
- Да, бабушка, да… Всякий ноловит…
И Пелагея, подпершись ладонью, стала рассказывать про то, как умер ее муж, Петр Федорович Наговицын. Всего только сорок лет ему было. Две войны прошел: и финскую, и Отечественную, ни одна пуля не взяла, а дома - на тебе! Пять лет только пожил после войны! Почитай, что и не видала мужа: в 37-м поженились, а с 39-го - он все по войнам!..
- Второй ведь он у меня, - понизила бабушка голос, - Лилька-то от другого. (А про первого и не спрашивай: даже говорить не хочу!) А Петр-то Федорович - ой! Победило наше лесничество в соцсоревновании, а ведь он старший лесничий был у меня, Нюра, да! Поехал он за грамотой в Город, а было это в первый день после Пасхи, встал ранехонько, чтоб поспеть на вручение-то; пошел к Юськам, уж так торопился, так спешил, да из-за разлившихся речушек и ручьев припоздал-таки; вот взошел на пригорок и видит: поезд уж подходит к станции, не успевает он, а следующий, знаешь ведь - в обед только! И - бегом! На ходу уж заскочил в последний вагон; отпыхался вроде до Города-то, да, видать, уж в поезде неладно ему стало. На вокзале зашел в буфет, чтоб папиросок купить - и совсем занемог, зашатался - да… упал! А продавщица, курва, и говорит: нечего тут всяким пьяницам валяться, пошел вон-де! Вишь, со вчерашнего-то перегаром от него попахивало. Он и пополз. Выполз на крыльцо - тут и умер.
А собирался он заночевать в Городе у дядьев, ну я и думаю: тамако он… Вот ничегошеньки я, Нюра, не почуяла. На другой день я, конечно, на работе, веду прием больных. А Постолка разлилась тогда до самого Курчума - правый-то берег низкий, это мы на вышине живем, - и никак к нам с той стороны не добраться. Вот прибежали за мной: мол, почтальонка кричит с того берега, дескать, фельдшерице телеграмма. Какая телеграмма?! Я - бегом. Вот Зоя-то Маштакова и давай мне читать эту телеграмму через бурную-то реку. Ором орет: ваш муж Петр Наговицын скончался! Я не слышу. "Че-го?!" - ору ей на тот берег. Она опять: умер, мол, муж твой, Ефремовна, уме-е-ер. Инфаркт де у него. Об-шир-ный ин-фаркт. Я опять: "Че-го?" Тут помощники на том берегу бесплатные объявилися, курчумские-от помогать ей стали; когда уж в три, да в четыре голоса, да в пол-улицы скричали - я услыхала. Да тут у воды-то и рухнула, как вроде кто меня под комель срубил. Хорошо девчонки дома оказались: Лилька-то с Люцией, каникулы ведь у них были - как Постолка-то разольется, и до тех пор, пока в скобки свои не войдет, всё весенние каникулы идут. А если бы пустая изба стояла - так, может, и бросилась бы в Постолку-то, как на раздольное брачное ложе, тут бы мы и встренулись: потому как в минуту в омут бы затянуло. Ну а как воротили его домой - даже вспоминать не хочу… Еле переправили Петра Федоровича с той стороны-то, на лодье, курчумские же на веслах сидели: братья Язон да Харон Хижняковы, уж так крутило, уж так вертело лодчонку, что и на той и на этой стороне думали, что ко дну все трое пойдут, - но как-то переправились, я уж братовьям потом поставила чекушку, да не одну, а еще сколь медяков надавала - женам-то на платья.
Каллиста, слушавшая так же внимательно, как живая внучка, подергала бабушку за передник, а когда та не обратила на нее внимания, произнесла:
- А он ведь пливет тебе пел едав ал, дедушка-то мой, да! Сказал, чтоб не выбласывала его сумоцку, побелегла, в котолой лейс-шина лежит, письма его и лулетка, лесополосу мелять.
Но Пелагея мужнина наказа не услыхала.
Нюра же сидела прямая, будто аршин проглотила - тема оказалась скользкая, табуированная: вроде бы пристало сейчас и ей рассказать про смерть своего мужа, но… А Кереметь зашевелился и стал вдруг кататься по тесной кухоньке от стены к стене, туда-сюда, все быстрее и быстрее - вот бревна расшатает да избу обрушит, потом принялся круги нарезать вокруг убивицы, как вроде собрался в черном вихре закружить свою подельницу и унести отсюда вон. Каллиста, решившая, что это какая-то игра, хохотала и, наклоняясь то туда, то сюда, пыталась ручонками ухватить Кереметя. Нюра ничего, конечно, не замечала: хлебнув чаю, она завела речь совсем про другое, дескать, слыхала, Ефремовна, Шамшурина - лесника-то шершни насмерть закусали. Объездчики нашли в лесу, занесли его в барак-от, так жена не узнала: вот будто красный шар прикатили, просипел он что-то, как вроде воздух из шара вышел - пи-и-и, и помер!
Пелагея Ефремовна кивала:
- Бают, дохлые девятирики вокруг гнезда, которое он невзначай разорил, как вот листья по осени лежали - выходит, каждый по девять раз его зацепил. Как уж тут выжить…
Кошка Мавра, заметившая "игру" Перекати-поля с мертвушкой, зашипела и - чуть стекло не вышибла - выметнулась в форточку. Пелагея Ефремовна тотчас стала приглашать к столу японского городового, но, как всегда, не дозвалась. Каллиста же с криком: "Киса, киса! Ты куда?!" - как рак вцепилась в кошачий хвост - и вылетела следом.
…Орина, покамесь бабушка Пелагея дожидалась на магазинном крыльце, когда привезут хлеб, решила немного пройтись, за ней потянулась Миля; сестры обогнули дом Пандоры, Крошечка бросила взгляд на запыленное окошко: но Галька оттуда, увы, не выглядывала. За избой Вахрушевых на угоре виднелись широко распахнутые ворота конного двора с покосившимся дощатым забором. Крошечка, хоть и не бывала здесь, но, по рассказам бабушки, знала, что в бревенчатом домишке, чья покрытая землей крыша поросла быльем и который стоит по левую руку, когда-то - до того, как построили избу - жила их семья. Значит, можно ходить сюда самым законным образом, это почти что их двор… конечно, напополам с конями.
Девочки вошли воротами, Орина независимо поглядела по сторонам: людей не видать - и она, совершенно успокоившись, уверенно пошла к "своему" домику.
Двери, и входные и внутренние, стоят нараспашку: по стенам, на полу, и там и тут развешана, разложена и расставлена конская упряжь. Девочки потрогали хомуты, подергали вожжи и побежали к сараю в дальнем углу двора, где под навесом стояли телеги и сани, одноконные и пароконные повозки, дрожки и двуколки. У всех повозок оглобли, точно длинные рога, опущены к земле. А у стены валяется тележное колесо, середка которого в дегте - Миля, потрогав колесо, тотчас измазалась и вытерла пальцы о лист лопуха. Длинная полутемная конюшня, в которой хоть и пахло лошадьми, - пустовала: небось все кони на работе. Дети вышли из сумрака наружу - и Крошечка увидела возле колодца дедушку Диомеда, который, раскрутив ворот, переливал из колодезного цепного ведра в свое, свободное, воду и, расплескивая, понес к поилке. Тут и конюх заметил нарушительниц и грозно нахмурил брови. Орина, решившая оббежать дедушку Диомеда по дуге, схватила сестру за руку, а та уж изготовилась, собираясь заорать. Но конюх поставил ведро и подозвал их: дескать, нет ли у вас кусочка хлебушка? ("Он голодный, этот дед?" - прошептала Эмилия, передумавшая кричать.) Хлеба, увы, не было.
- Да ладно, - сказал конюх, - он не шибко-то хлеб любит. Он по другой части. Пойдемте-ко, покажу вам вечного коня… Небось не видали такого?
Сестры замотали головами отрицательно.
Вечный конь стоял в маленькой конюшенке, примыкавшей к большой, - это был тот самый монгол Басурман, что зимой привез им телевизор. Конек был мастью в волосы Пандоры: глинисто-рыжий, мохнатенький, долгогривый, с огромной головой и маленькими злыми глазками. Миля решила погладить конька по горбатому носу, но Басурман ощерил тут такие зубы, что крикса охнула.
- Видали! - горделиво воскликнул дедушка Диомед. - Он еще за себя постоит. Нет, шалишь: рано еще Баску списывать… Я его надысь ковать водил, так сам Кузнец подивился его зубам, а уж Кузнец конских зубов повидал на своем веку, не то что вы! И вы не смотрите, что монгол с виду такой ледащий, он еще ого-го! Да. Басурман - герой трудового фронта, еще военного покроя конек. Всех своих сверстников пережил, да и младших - тоже. Все его товарищи давно-о на живодерне. А он все еще землю копытит. Хоть, правда, сейчас уж по лесной части не работает, а только по людской. Он без отдыха может сто километров пробежать, - дедушка Диомед задумался и прибавил: - А то и все двести… А от чего он вечный, я вас спрошу? Все от пищи. Питание у него было особое, лесное, так что еще маленько мы с ним прослужим… А то, вишь: передал нас директор Леспромхоза - в Лесхоз, мол, тут теперь работайте… А нам вы, дескать, уже без надобности, у нас-де нынче машины: МАЗы да КрАЗы, тьфу! и кони-де у нас все как на подбор, и конюхи им под стать, а вы, мол, кто такие? Э-эх! А что дальше, я вас спрошу? Куда дальше? Что дальше-то с вечным конем будет, да и… со мной?! А, девчонки? Ведь вы девчонки?
Тут дедушка Диомед, время от времени прикладывавшийся к фляжке, ухнул к ногам своего мохнатого конька, а Басурман фыркнул и осторожно, чтоб не наступить на руку конюха, переступил свежеподкованным копытом. Крикса не вынесла - заорала, и монгольский конек поддержал ее таким раскатистым "иго-го", что небось весь заречный Курчум всполошился, а конюх - так даже не ворохнулся. Орина опомнилась: конечно, бабушка-то давно уж воротилась, - схватила орущую Милю за руку, и сестры сломя голову помчались домой.
Крикса немедля стала жаловаться бабушке, купившей "подушечки":
- Это Ил ка потащила меня на конный двол…
И Пелагея Ефремовна поступка Орины отнюдь не одобрила.
- Мы к нам заходили, в наш прежний дом… Где мы… вы в войну жили, - пыталась оправдаться Крошечка.