Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Не видела я его с того самого дня, как сбежал подлец из дому и, признаюсь, зла на него была страшно. Но, когда жена его Зинаида написала нам об его аресте, сердце моё дрогнуло. Какой-никакой, а всё-таки сын. К тому же Зинаида сообщила, что беременна. На втором месяце. Я её никогда не видела и не горела особым желанием познакомиться, но при таких обстоятельствах, сам понимаешь, оставаться равнодушной я не могла. Всё бросила и помчалась в Москву.
Ты знаешь, Павел до ареста был большим человеком, и друзей, как говорили, была у него целая куча. А тут – пустота. Все приятели как сквозь землю провалились. Один дружок остался – Николаша Москалёв. Ты их должен помнить: Москалёвы соседствовали с нами, через два дома жили. В 22-м Николаша тоже уехал в Москву учиться на художника. Сейчас на фабрике "Красный Октябрь" фантики для конфет рисует. Так вот Москалёв – единственный, кто меня приютил, не отвернулся. От него я и узнала кое-какие подробности.
После ареста Павла Зинаида приходила к нему, сообщила, что её выгнали из квартиры, два раза вызывали на допросы, но мужа она не видела: свиданий ей не дают, передачи не принимают. Где она сейчас, Николай не знал, адрес Зинаида ему не оставила. Поэтому повидаться с ней мне тоже не удалось.
Сколько кабинетов я обошла! В какие только двери не стучалась! Всё без толку. Сгинул мой Павел. Пропал. И я, грешным делом, решила, нет его на этом свете.
Словом, уехала из Москвы не солоно хлебавши. Вот так-то, братец мой дорогой.
Поделилась с тобой бедой своей, и на душе легче стало. Напиши и ты мне, довольно нам с тобой открытками друг от друга отмахиваться. Ведь мы родные как-никак, и делить нам с тобой нечего.
Ну, будь здоров и благополучен.
Обнимаю тебя, брат. Твоя сестра Валентина".
– Вот такое письмо получил, – Алексей был взволнован, в глазах его стояли слёзы. Прочитанное письмо тронуло в душе такие струны, прикасаться к которым ему не хотелось. Мутной тяжёлой волной нахлынули воспоминания.
– И что? – хитро прищурившись, спросил Иван. – Где тут сказано, что Павел погиб?
– Действительно, – поддакнул Егор.
– Как это "что"?!.. С тех пор почти 20 лет прошло, и за все годы о нём ни слуху ни духу. Был бы жив, смог бы как-то дать знать о себе.
– Как?
– Ну, не знаю… Сумел же отец Серафим…
– У Серафимушки оказия случилась, а у Павла могло и не быть. Ох-о-хо!.. Милый мой человек, чтобы судить, что смог бы, а чего не смог бы племяш твой, самому надо через это пройти. Я-то знаю.
Алексей удивился.
– Будто?..
– Чему дивишься?.. Вот на этом самом горбу 8 лет лагерей вытащил.
– Ну надо же!.. – уважительно протянул Егор. – А по наружности не скажешь.
– А я не стал на лбу у себя автобиографию писать. Но… После об этом! Что с Зинаидой? Какие об ней известия? Жива или тоже пропала?
– Жива, слава Богу! И ребёнка родила, сына. Матвеем зовут. Парень уже совсем взрослый. 18 лет. Я подробностей не знаю, но Валентина их к себе в дом взяла. С ними теперь всё хорошо.
– Вот и ладно. Дай Бог им всем здоровья да радости!
Скрипнула входная дверь.
– Алексей Иванович, можно к вам?
– Заходите, Иосиф Соломонович.
В горницу вошёл мужичок невысокого роста, с полным отсутствием волос на голове и маленькими кривыми ногами. Если бы не его имя и не большой, чуть загнутый книзу нос, трудно было бы предположить, что перед вами еврей.
– Я, конечно, извиняюсь… Может, и помешал, но вы, Алексей Иванович, свою церковь закрыть забыли?
– Как это "забыл"?!..
– Этого я не знаю. Но сейчас мимо шёл, а дверь, знаете, так чуточку, конечно, но всё-таки приотворена… А внутри движение происходит… Сначала я решил…
Не дослушав Иосифа, Алексей в чём был бросился вон из избы. Остальные – за ним.
7
Степана Филимонова уже вынули из петли, и он лежал навзничь на топчане, резко закинув назад голову и вытянув вдоль туловища худые костлявые руки, отчего казался длиннее, чем был на самом деле. На лице старого большевика застыла скорбная полуулыбка, которая будто говорила всем: "Братцы! Как же мне теперь хорошо!.."
– Во придурок!.. Его на волю выпускают, а он… – за спиной Павла кто-то из блатных длинно и смачно выругался.
– Заткнись "Фитиль"! – Васька Щипач зябко передёрнул плечами и неожиданно даже для себя самого неловко перекрестился. – Человек помер. Уважение иметь надо, а ты… – его по привычке тоже потянуло пустить матерком, но Щипач сдержался и философски добавил: – Отмаялся бедняга… Полная воля ему на этом свете вышла… А на том… Кто знает, что нас там ожидает…
– Для вас, гражданин Щипач, нары там уже приготовлены, – коротко хохотнул Фитиль. – В райской зоне отдыха строгого режима.
Столпившиеся вокруг тела несчастного Степана Филимонова зэки радостно загоготали.
– Ты чего это?!.. А вы? Туда же!.. – Василий был вне себя от бешенства. – Побойтесь Бога!..
– Кого?!..
Новый взрыв хохота сотряс стены барака.
– Братва! Вы слыхали?!..
– Уморил!..
– Где ты его видел, Бога-то?..
– Ой!.. Боюсь, боюсь, боюсь!..
– Напугал!..
– Слыхали?.. Щипач блаженным заделался.
– Ну, ты даёшь!..
– Точно!.. Василий Блаженный!..
– Да не "блаженный", а "блажной"!..
– Васенька, ты уж там за нас заступись!..
– Родимый, райские нары займи по знакомству!..
Казалось, барак рухнет от гогота десятка людей.
Только Степан Филимонов лежал навзничь на топчане и молчал. Ему было не до смеха.
Василий растерялся.
– Я же в смысле… Не по-людски это, братцы!.. Совсем ошалели!.. Нехорошо!.. Ведь покойник… Эх, вы!..
И, как бы ища поддержки, обратился к отцу Серафиму.
– Батя, скажи им.
Все обернулись к стоящему в стороне священнику.
– Да уж, – не унимался Фитиль, – просвети нас, тёмных, святой отец.
– Не юродствуй, – Серафим с грустью смотрел на веселящихся зэков.
– Ты чё?.. Я серьёзно, в натуре… Ша, братва!.. Батя нам щас глаза открывать будет.
Хохот понемногу стих.
– Скажи, Бог есть?..
– Есть, – просто и коротко ответил отец Серафим.
– Докажи.
– Коли веришь, зачем тебе доказательства? А не веришь, никто тебя убедить не сможет.
– Ну, хитёр! – Фитиль радостно сверкнул золотой фиксой. – Чистый адвокат: врёт, как пишет.
– Я верую. Для меня Бог – суть всего живущего на земле и жизнь в будущем веке… Ты не веришь, и тебе уготованы мрак и пустота. И здесь, и за гробом.
Батюшка говорил просто, не повышая голоса. Говорил беззлобно, сострадая и жалея несчастного.
Наступила мёртвая тишина. Воры, убийцы, насильники вдруг примолкли.
– Ты это… Я пуганый-перепуганный… – Фитиль начинал злиться. – Чёй-то, я смотрю, Бог и с тобой неласково обошёлся. Мы, сдаётся мне, на одной параше сидим, и пайка у нас с тобой одна. Ты тут не очень-то!..
Отец Серафим улыбнулся:
– Ты спросил, я ответил. А коли тебе мой ответ не понравился, не обезсудь. Другого не будет.
– Что, Фитиль?.. Прижали тебя? – Василий дрожал от удовольствия.
– Меня хрен прижмёшь. Трепаться я тоже мастак… Нет, ты мне докажи!.. Не можешь, так и скажи.
– Ничего я тебе доказывать не буду, только задам очень простой вопрос: откуда курица появляется?
– Как "откуда"?.. – Фитиль сразу нутром почувствовал подвох. – Из яйца… Всем известно.
– А самая первая курица на свете тоже из яйца появилась?
– Не понял… А откуда ещё?..
– И кто же это самое первое яйцо снёс? – полюбопытствовал отец Серафим.
Зэки, потрясённые его логикой, охнули и замерли: ждали, что ответит Фитиль. В наступившей тишине слышно было их тяжёлое хриплое дыхание.
– Ну, это… – Фитиль был потрясён не меньше остальных, но сразу признать своё поражение не хотел, а потому озлился. – Кто снёс, кто снёс?.. Откуда я знаю?.. Дядя Коля шмаровоз – вот кто!.. Чего пристал?!..
– Ну-у-у!.. – разочарованно прогудела публика. Симпатии её явно переметнулись на сторону отца Серафима.
– Ты не огорчайся, – тот почесал подбородок и ласково улыбнулся своему оппоненту. – Над этим вопросом многие учёные мужи веками бились. Так что не переживай, ты не одинок, они тоже ответа не знают.
– Батя!.. Но ведь ты знаешь… Ведь знаешь, скажи!.
– Знаю.
– Ответь!.. Не томи! – Василий предвкушал полную и окончательную победу.
– Не было никакого яйца.
– Как не было?!
– Очень просто. Это первая курица снесла первое яйцо.
– А она сама откуда вылупилась?
– Ниоткуда. Её Господь сотворил.
– Поняли, придурки?! – торжествовал Щипач. – Не было вовсе яйца!.. Не было!.. Господь сотворил!.. Ну, батя!.. Ну, молоток!.. Вот оно – доказательство!.. – торжествовал Щипач. Но вдруг осёкся и испуганный обернулся к отцу Серафиму.
– Отец, слыхал я, будто на том свете самоубивцев не принимают! Даже таких, как я, пускают, а этим… – он кивнул на Степана, – ворота закрыты наглухо. Скажи, брехня или как?
Серафим удивился.
– А ты, Василий, с чего это забеспокоился?
– Не, ты токо не думай!.. Я же не… того… Степана, бедолагу, жалко. Что он в этой жизни, кроме Ленина, видел?.. Нужду да колючку. А закончил и вовсе в петле, – он сжал кулаки. – Вот ведь как!.. Понять не могу, для чего мы на свет рождаться должны?.. Неужто для горя только?!.. Да это же… Несправедливость одна!..
Ему так хотелось выругаться!.. Но бедняга невероятным усилием воли вынуждал себя глотать матерные слова, морщился, страдал нестерпимо и, в конце-концов, онемел.