Всего за 249 руб. Купить полную версию
Я с трудом узнал твоего отца. Он очень сильно похудел, обострились черты лица, кожа приобрела сероватый оттенок. Я стоял и смотрел на него, собираясь с духом, чтобы провести осмотр. Николай будто спал. Глаза были закрыты, лицо спокойно. Оно не отражало ни предсмертной муки, ни видений страшного сна. Я пощупал пульс – ничего. Достал фонендоскоп и приложил к груди. Опять тишина. Надежда на чудо исчезла. Я ничего не понимал, но чувствовал, что здесь что-то не так. Первое, что выходило за рамки, – в помещении отсутствовал трупный запах. Однако как медик я пришел к заключению, что Николай мертв. Пульс, зрачки, температура, дыхание – все подтверждало мои выводы. Я вышел из комнаты. На пороге стояла Тамара Александровна. Она поняла все без слов. Долго смотрела мне в глаза, а потом отвернулась и тихо всхлипнула. Мне предстояло решать "технические проблемы" – нужно было вызвать машину и зафиксировать смерть. Набрал номер, объяснил, в чем дело, ребята сказали, что будут через двадцать минут. Не обманули – "скорая" подкатила к подъезду ровно в указанный срок. В окно я видел, как врач и медсестра вошли в дом. И все! Мы прождали их тридцать минут, и, придя к выводу, что заблудиться им негде, направились к двери и выглянули на площадку. Я замер в недоумении. Один из медработников сидел на полу, привалившись спиной к стене, и корчился от боли, сжимая руками голову. Медсестра оперлась о перила, но тут ее так скрутило, что она повисла на них всем телом, как мешок на бельевой веревке. "Скорой помощи" нужно было оказывать помощь – это было очевидно. На мои расспросы оба твердили: головная боль, тошнота, резь в области солнечного сплетения, конечности ватные, реакции замедленные. Складывалось впечатление, что кто-то не хочет, чтобы эти люди входили внутрь. Что тут поделаешь, пришлось решать вопрос самому.
Я вернулся в квартиру, завернул твоего отца в простыню, взял на руки и понес к машине. Люди, которые были поблизости, хватались за голову, сжимали живот или просто сторонились меня, а водитель нашего госпиталя выскочил из машины и спрятался за куст, видимо, там его вырвало.
Я сам довез тело до госпиталя и определил в морг, в специальную "свинцовую" комнату, где раньше мы держали трупы, привезенные из Чернобыля.
Мы соблюли все формальности. Кроме одной, – пользуясь нестандартностью момента и ссылаясь на возможные проблемы, о появлении которых даже не следовало напоминать, я строго-настрого запретил делать вскрытие. Хотя, наверное, тут я перестарался. Перепуганные врачи и медперсонал на пушечный выстрел боялись подойти к трупу без меня. Таким образом, я сохранил ему тело.
Долго думал, как поступить: рассказать об этом уникальном случае начальству или хранить все в тайне. Я не знал, сколько может продлиться его состояние, не понимал, что ему понадобится, но предполагал, что деньги потребуются точно. Решение было принято за меня. Через неделю мне позвонили из министерства и "попросили" с докладом в Москву. О нем речь даже не шла, мне только напомнили, что кое-кого я должен обязательно захватить с собой, "сохраняя чрезвычайную секретность". Так мы с твоим отцом перебрались в столицу. В этот самый институт. Я начал работать.
– И какой в итоге вы поставили диагноз?
– Диагноз… – Москалев улыбнулся. – А никакого! Дело в том, что ваш отец абсолютно здоров. Нам бы с вами так! Он просто ушел в сомати!
– И?
– Сомати – это высшая форма медитации, при которой душа покидает физическое тело, но находится где-то неподалеку, тело при этом не разлагается, а хранится, как консервы, всегда готовое принять свою душу обратно. Оно может пребывать в таком виде миллионы лет, а душа в это время познает иные пространства, сущности и параллельные миры. То есть набирается опыта, совершенствуется и постигает истину. Известно, что в такое состояние можно войти, только практикуя очень глубокую медитацию, которая доступна лишь избранным или посвященным. Обычному человеку это недоступно!
Полковник сделал паузу, показывая, что сказанное имеет чрезвычайную важность.
– И тут мы подходим к тому, что ваш отец настоящий феномен! Он сделал то, что порой не под силу очень сильным йогам, ламам и колдунам. А он, даже не будучи буддистом, вошел в состояние сомати и пребывает в нем почти тридцать лет. Причиной, как мы предполагаем, послужил серьезнейший стресс. Но и тут мы не уверены на сто процентов.
– Возможно, – задумчиво произнес я. – Они тогда расстались с матерью. И я чувствую, что это было для него очень серьезно.
– Мы знаем. Мы изучали каждую деталь.
– А почему вы все-таки решили, что это то самое состояние сомати?
– Понимаешь! – от волнения Москалев даже не заметил, как перешел со мной на "ты". – В состоянии сомати тело человека не просто неподвижно. Оно становится неестественно твердым и холодным. Намного тверже обычного трупа. Температура снижается до плюс четырех градусов, хотя среднестатистический homo sapiens умирает от переохлаждения уже при плюс двадцати, обменные процессы сводятся к нулю. Исследования подтверждают, что некоторые йоги способны "отключать" сердце, замедлять дыхание, влиять на гормональные процессы. Но это только на время и не полностью. Все эти признаки мы обнаружили у твоего отца. Возможно, двенадцать лет назад тебе было не до того и ты пропустил мимо себя эту информацию. Вот, посмотри. Еще "Комсомолка" писала об этом в 2002 году.
Сергей Валерьевич достал из стола потертую газету и протянул ее мне. Я прочитал выделенный маркером текст:
"В сентябре 2002 года на кладбище под Улан-Удэ вскрыли могилу с телом ламы Итигэлова, умершего 78 лет назад. Медэксперты, присутствовавшие при эксгумации, были потрясены: тело российского Будды вовсе не походило на труп, пролежавший в земле почти восемь десятков лет. Его кожа была мягкой, без каких-либо признаков разложения, хрящевая ткань сохранилась идеально: нос, уши – все было на своих местах. Глазные яблоки не вытекли, пальцы рук и локтевые суставы были подвижны".
– Круто! – только и смог выдавить из себя я.
– Наверное, нам пора спуститься вниз, – тихо сказал врач.
Я все понял и поднялся.
Мы прошли по коридору и оказались у лифта.
Врач что-то рассказывал про госпиталь, но я слушал вполуха – все, что напрямую не касалось моего отца, было для меня совершенно не важно на данный момент. На подвальном этаже мы сделали "пересадку", поменяли лифт, и тут стало ясно, что верхние этажи – это лишь верхушка айсберга. Основная часть лаборатории находилась внизу.
Минус пятый, минус восьмой…
– Нам еще далеко? – нарушая молчание, поинтересовался я.
– Еще два. Этот блок находится на самом нижнем уровне. Там проще поддерживать условия – затраты оптимизируем, – улыбнулся полковник.
– Знакомая тема!
– Мы знаем! – сказал врач. – Прежде чем везти сюда, они все про вас узнали. Так что не удивляйтесь.
Я пожал плечами – вообще-то удивляться сегодня было чему.
Мы приехали. Прошли блок охраны, рамку, весы и еще какой-то странный агрегат, напоминавший электрический стул. И опять долгий путь по гулкому коридору. А в конце лаборатория.
Вошли в комнату, где располагался блок управления. Антураж мог вполне сойти для съемок очередных звездных войн – столько лампочек, блестящих поверхностей, мониторов и кабелей выхватывал из полумрака взгляд. Но самым завораживающим здесь, конечно, было огромное стекло. Оно отделяло нас от помещения, где на довольно высоком постаменте в неярком свете виднелось чье-то тело.
"Это же отец", – сообразил я. Человек за стеклом лежал без одежды, половину тела прикрывала простыня.
– Одежда ему не нужна! А это, – Москалев кивнул на простыню, – Мария Сергеевна накинула для приличия. Она у нас строгая. С первых дней здесь. Студенткой пришла. И осталась. На тридцать лет. И он ее подпускает. А остальных всех выжил. Попросишь его, если очень нужно, – может, позволит войти. А если не захочет – ничего не поделать, всех выгонит. И симптомы все те же. Голова, рвота, ватные ноги. Я давно уже понял – он так энергетический барьер ставит. Или защиту от дураков, если хочешь. А Маше доверяет…
Сергей Валерьевич усадил меня на стул, а сам встал у стекла, как учитель у доски.