Сергей Солоух - Игра в ящик стр 17.

Мама посмотрела на их унылые лица и разрешила. Совсем ей не хотелось увидеть именно сейчас бестолковые ребячие слезы, потому, что самой маме именно сейчас, как раз наоборот, было очень хорошо и весело. Соседом Серегиных по купе оказался настоящий морской летчик из Владивостока. Он ехал в Москву по срочному вызову, и все карманы его шинели, френча, даже синих пилотских галифе были набиты самыми настоящими кедровыми орехами. Маме летчик объяснил, что в Москве он бывает редко, а друзей у него в городе под красными звездами очень много, и всем он бы хотел привезти из дальних краев гостинец, особенно, конечно, тем из своих боевых товарищей, у кого уже есть маленькие ребятишки, вроде Щука и Хека. Пусть эти мальчики и девочки попробуют удивительные, вкусные гостинцы и сразу же захотят побыстрее вырасти, чтобы стать пограничниками и служить Родине там, где эти орешки растут, на Дальнем Востоке. Может быть, даже в одном полку, или даже в одной эскадрилье с храбрым морским летчиком. Этот летчик и Щуку с Хеком предложил отведать экзотическое кушанье, только они так были расстроены долгой неподвижностью поезда и темнотой за его окнами, что отказались. А мама, наоборот, с радостью согласилась и очень смеялась, потому что совсем не могла орешки разгрызть, а военный летчик ее учил и все время приговаривал:

– Не так, не так, уважаемая гражданка, это же вам не семечки. Это благородный таежный продукт. Его не повдоль надо лузгать, а надкусывать, очень деликатно. Точно поперек пуза, как китайцы живого таракана.

И мама смеялась в ответ. Но не потому, конечно, что шутки красного командира ей казались такими веселыми, а просто потому, что поезд уже доехал до Авиамоторной, а значит, Казанский вокзал совсем, совсем уже рядом, а вместе с ним московская прописка и новая красивая жизнь.

Только вот маленьким Щуку и Хеку все не терпелось, и они решили сами, пока поезд стоит, немножко пройти вперед, чтобы первыми и, может быть, даже быстрее всех оказаться в Москве. Коридор вагона был длинный и узкий. Возле наружной стены его приделаны складные скамейки, которые сами с треском захлопывались, если с них слезаешь. Щук и Хек сначала посидели на одной, потом на другой, потом на третьей, и так они добрались почти до самого конца вагона. Но Москва все равно почему-то ближе не стала, и даже поезд, несмотря на этот салют из всех скамеек, настоящую пионерскую побудку, с места не сдвинулся и даже не загудел в ответ. И тогда Щук, который, во-первых, был ближе, чем Хек, к тамбуру, а во-вторых, старше, а значит никогда не хлюпал носом, аккуратно сморкался в платок, и потому мог улавливать все запахи на свете, придумал вот что.

– Знаешь, Хек, – сказал он, – вот мы сейчас приедем в Москву, поселимся в квартире с видом на Красную площадь, все танки и летающие лодки обязательно рассмотрим, когда будет парад, это да, но вот сможем ли мы там где-нибудь, в этой Москве, курнуть хоть изредка, неизвестно. Тем более что мама, наверное, на работу теперь ходить не станет, а будет сидеть дома и сечь за нами двадцать четыре часа в сутки, готовить в пограничники или космонавты.

– Верно, – согласился Хек, – даже варенье, наверное, пальцем из банки не потаскаешь. Сразу отправят в центрифугу.

– Соображаешь, – похвалил брата Щук. – А чем из тамбура тянет, наверное, все равно почувствовать не можешь.

– Нет, – сокрушенно покачал головой маленький, но честный Хек.

– Куревом, – быстро прошептал ему в самое ухо Щук, – А это значит, там можно найти пару-другую хороших бычков, сделать из них козью ножку и незаметно по разику дернуть.

– Здорово, – очень обрадовался Хек, который сам бы до такой простой штуки, конечно, никогда не додумался.

После этого мальчики тихонько слезли со скамеечек и вместе юркнули в тамбур. Там на полу в самом деле было полно свежих окурков. Щук подобрал два самых чистых и длинных, быстро сделал из папиросной бумаги, которую предусмотрительно взял с собой в дорогу на всякий пожарный случай, толстую, замечательного вида самокрутку и только собрался ее запалить, как случилось нечто страшное.

Дверь в соседний вагон неожиданно открылась, и из нее прямо в тамбур шагнул проводник, в фуражке и с двумя флажками, красным и желтым.

Тут вам надо узнать, что поезд не просто так опаздывал, и по часу стоял на каждом полустанке вовсе не из-за какой-то неразберихи на стрелках или даже халатности в управлении железной дорогой. Он вообще не один такой ждал посреди заснеженной дороги, много-много поездов от Москвы до самой Рязани стояли и задерживались, потому что из столицы нашей Родины с минуты на минуту должен был отправиться правительственный литерный поезд с особым заданием и пассажирами. Должен был этот поезд лететь по рельсам быстро и без остановок, и так это было важно и всем понятно, что другие поезда словно расступились, давая специальному поезду дорогу. А пока этот поезд особого назначения еще готовился в путь, разводил пары и заканчивал загружать свой секретный груз, проводники всех других стоящих вдоль его пути поездов ходили по вагонам и непрерывно проверяли все замки и запоры на дверях и на окнах, чтобы ничего не выпало ненароком и не помешало быстрому движению самого важного сейчас для страны литерного поезда. Вот и проводник четвертого вагона, закончив взаимопроверку в пятом, шел на свое рабочее место, как вдруг увидел в тамбуре Щука и Хека с толстой самодельной цигаркой и от возмущения весь побелел.

– Это что за безобразие? – не закричал он, а сказал очень тихим и страшным шепотом, от которого Щук и Хек затряслись, как листочки на деревьях осенью. Задрожали они, и коробок спичек, а вместе с ним и самокрутка выпали у мальчиков из рук на пол.

– Вы еще и мусорите, – совсем уже жутким, свистящим голосом прошипел тогда проводник. – Сейчас вы оба немедленно пойдете за мной в мое рабочее купе, и я там вам специальными щипцами сделаю на руках несмываемые метки о том, что вас нельзя принимать в пионеры.

– Нет, нет, только не это, миленький дяденька проводник, – захныкали хором Щук с Хеком, – пожалуйста, только не черные метки, пожалуйста, не надо. Мы же еще маленькие, мы обязательно отучимся курить, обещаем, сразу, как только приедем в Москву.

– А чем докажете, что отучитесь? – строго спросил проводник. – Можете, например, поклясться какой-нибудь самой страшной тайной?

Щук и Хек переглянулись. И так им было жутко, что они оба и разом решили во всем сознаться.

– Мы, дяденька проводник, вчера нечаянно телеграмму сожгли. – сказал большой Щук и захлюпал носом, совсем как маленький Хек.

– От вашего папы, наверное? – ахнул изумленный проводник.

– Мы правда нечаянно... – глотая слезы, повторял вслед за братом Хек. – Она как-то сама в печку залетела, честное слово...

– Ладно, не плачьте, – сказал проводник, посмотрев на убитых горем и совершенно раскаявшихся мальчиков. – Тайна действительно страшная и теперь я верю, что вы сможете бросить курить, и не буду поэтому вам ставить на руки вечные метки каленым железом. Вытирайте ваши слезы и возвращайтесь к маме, потому что очень скоро мы тронемся, приедем в столицу, и вы начнете выполнять свою клятву. А пока идите готовьтесь.

– Спасибо. Спасибо, – сказали Щук и Хек, вытерли носы и глаза, а после того как вытерли, быстро-быстро побежали в свое купе, подпрыгивая и напевая на ходу "турум-бей" и "турум-бай". Потому что, конечно, ловко отделались.

А проводник посмотрел им вслед. Почесал флажками голову под фуражкой, поднял с пола самокрутку и положил ее себе в карман форменного кителя. Ведь Щук, хоть иногда и оступается, но все равно любую трубочку из бумаги делает лучше всех на свете, даже папиросную.

А поезд постоял еще полтора часика и наконец поехал. Только теперь уже быстро и нигде не останавливаясь. Очень скоро он прибыл в Москву, на четвертую платформу Казанского вокзала. И все пассажиры вышли, и вместе с ними Щук, Хек и их веселая мама.

Но только вот, что удивительно, папа не приехал встречать маму и ее ребятишек. Платформа совсем опустела, и мама уже начала даже торговаться с носильщиком, сколько он возьмет, чтобы довезти два больших чемодана до стоянки такси, как вдруг на совсем пустой платформе появились два молодых человека в одинаковых длинных пальто и картузах. Они быстро приближались, и носильщик, завидев их, почему-то немедленно бросил торговаться с мамой и покатил свою тележку куда-то в другую сторону, в самый дальний конец платформы, к самому последнему вагону, у которого виднелся один только дворник с метлой и никого больше не было.

Тем временем два молодых человека подошли, и тот из них, что был немного постарше и повыше, очень вежливо осведомился у мамы Щука и Хека:

– Простите, вы не жена старшего следователя Серегина?

– Да, – сказал мама, – я жена старшего следователя Серегина, а это его дети.

– Очень хорошо, – еще вежливее сказал высокий, – очень хорошо.

– Гусев, – скомандовал он своему младшему товарищу, – возьми чемоданы.

А потом, повернувшись уже к маме добавил:

– А вас прошу следовать за мной.

И мама, а вместе с ней и Щук с Хеком пошли за молодыми людьми в одинаковых пальто, потому что идти налегке, когда несут твои чемоданы и даже узелок с вареньем и пирожками, всегда приятно и почетно. И так они прошагали всю платформу, потом шумный зал ожидания, вышли на людную площадь, прошли вдоль всего здания вокзала и свернули в маленький, скрытый от всех закуток. Там стоял совершенно черный фургон с решетками на окнах, а возле него прохаживались два настоящих красноармейца с винтовками и штыками.

И увидев этот фургон и красноармейцев рядом с ним, все очень и очень обрадовались. Щук и Хек от того, что они поедут сейчас в такой завидной компании, а мама от того, что такую особую машину за ними мог прислать, конечно, только и исключительно их папа, следователь Серегин.