Сергей Солоух - Игра в ящик стр 15.

– Меня! – потому что он был на год старше Хека и умел из бумаги делать любую трубу. Сигнальную, подзорную и даже трубку дозиметриста.

– Нет, меня, – упрямо бубнил Хек, который, если честно, мало того что был на целый год младше Щука, еще и ничего не мог вылепить из пластилина и уже тем более склеить из деревянных палочек.

Даже галстук из красной бумаги, совсем простенькая вещица, у него получился какой-то кривой, косой с неровными краями. Но все равно Хек ныл и ныл:

– Меня, нет, меня, – потому что был у него один необыкновенный дар. Он с первого взгляда мог определить, кто еврей, а кто нет. И никогда не ошибался.

И только-только братья стукнули по разику друг друга кулаками и приготовились уже бодаться, как в прихожей дважды прогремел звонок. А это значит к ним, к Серегиным. Дети остановились и тревожно переглянулись. Они подумали, что это мама. А у мамы Щука и Хека был странный характер. Она никогда не ругала сыновей за драку или разбитую чашку, она разводила их в разные углы комнаты и начинала отучать от курения. Конечно, братья были еще маленькие и курить если и пробовали, то, может быть, один или два раза, когда никто не видел, но мама все равно считала, что профилактика никогда не бывает лишней. И вот она ставила Щука в один угол, Хека в другой и приказывала одну за одной курить папиросы, которые специально для таких случаев хранились в шифоньере. Очень быстро и того и другого начинало тошнить и тошнило целый час или два. И курить потом, действительно, не хотелось неделю. Или целых две. А в неделе часов, тик-так, и не сосчитать. А в двух еще больше. И кому такое понравится?

Вот почему оба брата мигом вытерли слезы и бросились открывать дверь.

Но оказалось, это не мама, а почтальон. С газетою "Известия" и письмом. Газету, конечно, прислал Совет народных депутатов, а вот письмо мог отправить только папа.

– Ура! – закричали хором Щук и Хек. – Это письмо от папы. Да, да от нашего папы. Он, наверное, скоро приедет!

От радости братья стали прыгать по комнате, кувыркаться и кричать:

– Турум-бей и турум-бай!

Ведь, если папа скоро приедет, то можно будет надевать папину портупею и даже играть с папиным револьвером. По-настоящему целиться и щелкать курком. И только дети собирались поспорить, кому что достанется, как без стука и звонка в комнату вошла их мать.

Она, конечно, очень удивилась, что оба ее прекрасных сына сидят на полу и показывают друг другу фиги. Но когда мать заметила еще и письмо, то все поняла и сердиться не стала. Только велела Щуку и Хеку поднять стулья и поправить скатерть.

Быстро-быстро сбросив платок и даже не снимая пальто, мать схватила письмо и стала читать. Снежинки таяли у нее на воротнике и капельками воды падали на пол, совсем как слезы. Вот почему братья сначала подумали, будто письмо невеселое и папа не приедет. Отчего ужасно расстроились и даже загрустили. Но когда мама закончила читать письмо и подняла голову, то дети увидели, что она на самом деле улыбается и слез никаких не было. А значит, письмо веселое и можно снова кричать "тумпа-пам", если, конечно, мама разрешит, а не скажет, что пора есть суп.

Но мама ничего не сказал про суп. Она сказала:

– Наш храбрый папа разоблачил одного глубоко окопавшегося врага Советской власти. Этот лазутчик сумел пробраться в самое сердце нашей столицы и даже поселился один в трехкомнатной квартире с видом на Красную площадь. Из окна своей кухни он фотографировал парады, а потом записывал в специальную тетрадку секретные номера на башнях наших танков и рисовал планы построения наших физкультурников. Но теперь его подрывная деятельность прекращена. Наш бесстрашный папа поймал его за руку и сам лично арестовал. Квартиру этого шпиона, которую он получил хитрым и бесчестным путем, немедленно реквизировали и передали нашему папе. Чтобы теперь он, преданный делу партии и революции человек, с высоты птичьего полета мог зорко день и ночь следить за обстановкой в стране и в мире.

– А нас, – спросили Щук и Хек, – он разве не позовет ему помогать?

– Ведь я, например, – сказал большой, но не очень скромный Щук, – могу сделать ему из картона настоящий морской бинокль.

– А я, – добавил маленький, но очень скромный Хек, – могу с первого взгляда определить, кто еврей, а кто нет.

– Ну конечно, позовет, – весело сказала мама и обняла своих расчудесных сыновей, Щука и Хека. – Уже позвал.

– Только не в Москву, – добавила она, – а к дальним Синим горам. Там в чуме у чукчей освободилось два лишних матраса.

Щук и Хек тут же сели на пол от изумления и расстройства. Но мама легонько стукнула сыновей лбами, а потом еще и дала по щелбану. Чтобы они немножко поумнели и не верили сразу любой ерунде, которую только услышат. Такой уж у этой мамы был веселый характер.

Только знайте, она давно ждала этого письма. Потому что сколько же можно жить в коммунальной квартире на восемнадцати квадратных метрах с двумя разновозрастными короедами в придачу. И если бы еще в центре Миляжкова, у вокзала, где красивые дома с высокими окнами и ночью светят фонари, – а то ведь в самой глуши, на отшибе, возле товарно-сортировочной станции Фонки, да еще в бараке, пусть даже и оштукатуренном. Конечно, своим родственникам в Арзамас мама давно уже писала, что ее муж, Серегин, увез ее и сыновей в Москву и живут они в секретном доме на Тверской улице, в который вход по пропускам и только через станцию метро. Теперь же, когда все это оказалось правдой, она очень обрадовалась и решила вообще больше никаких писем в Арзамас не отправлять. Во-первых, после того как обойдешь все спецраспределители, и времени ни на какую писанину не останется, а во-вторых, еще возьмут да припрутся в гости и сразу начнут выпрашивать что-нибудь из конфискованного, платье или духи. Нет и еще раз нет.

– Ну, – сказал мама, и улыбнулась своим мальчишкам-шалунам, которые, между прочим, валялись на полу и стучали ногами так, что тряслись картины над комодом и гудела пружина в стенных часах, – а теперь, друзья мои, отбой. Равняйся и смирно, юные ленинцы. Встаем есть суп.

И день на этом закончился.

А потом еще целую неделю мать собирала своих сыновей в дорогу.

Сначала сшила им новенькие буденновки. А потом из старого бордового шарфа сделала каждому по большой красноармейской звезде. Щук и Хек так обрадовались обнове, что целый день бегали по двору, играли в конармию и реввоенсовет и, конечно, не заметили, как пришел в их комнату слесарь и вделал в дверь второй замок, чтобы не обокрали соседи. А когда замок был вделан и соседи убедились, что обокрасть Серегиных они ни за что не смогут, мама быстренько продала им все остатки от папиных пайков. Хлеб, муку, крупы и даже масло, потому, что оно уже немного прогоркло. И вот, когда все это было сделано, мама уехала на вокзал в Миляжково покупать билеты на завтрашний утренний поезд. Ведь Фонки хоть и настоящая станция, но останавливаются на ней одни лишь товарные поезда, которые везут лес и уголь, а чтобы сесть в пассажирский поезд, надо ехать в Миляжково на вокзал. Рядом с этим вокзалом стоят красивые дома, всегда горят фонари, а прямо напротив, на другой стороне вокзальной площади, контора коопторга, в которой мама работает заведующей отделом.

И вот уехала она получить отпускные и купить билет себе и своим деткам, но только тут без нее у Щука и Хека опять получилась ссора. Они как раз были дома, потому что ударил вдруг сильный мороз и мама не отпустила их на улицу играть в конармию и реввоенсовет, а разрешила только дома в комнате созвать особое совещание или, на худой конец, устроить ВЧК.

Ах, если бы они только знали, до какой беды доведет их эта игра в ЧК, то, конечно, сразились бы в футбол или лапту и никогда бы не поссорились. Потому что никаких принципиальных вопросов при игре в мяч не возникает, все знают, или попал или нет, – совсем другое дело революционное правосудие.

А все дело в том, что Щук и Хек решили напоследок приговорить соседского кота. Тут надо сказать вам, что если веселая мама Щука и Хека считала соседей простой лимитой из Харькова, то у ее бдительных сыновей были куда более серьезные подозрения насчет этих людей, которые, кстати, непонятно почему занимали целых две комнаты, хотя было их всего четверо. На одного только человека больше, чем в семье Серегиных. Звали этих людей просто – Минаевы, но вели они себя как-то подозрительно тихо. Рано уходили, поздно приходили, никогда не пели песен и не дрались, даже по праздникам. То есть всем, буквально всем они походили на самых настоящих недобитых фонков. Белофинских вредителей царских еще времен, по имени Фриц или Ганс, только ныне очень хорошо замаскировавшихся. И никто бы никогда, наверное, не докопался до их шпионской сути, если бы не кот. Как Минаевы не старались его дрессировать и умасливать, рыжий пластун все равно вел себя как самый последний фашист. Совсем, можно сказать, не скрывался.

Вот и на этот раз, он нагло пробрался через форточку в комнату Серегиных и острыми когтями попытался расцарапать фотографическую карточку папы, висевшую в рамке над этажеркой. Да-да, того самого папы, который день и ночь трудился в большом городе, работал не покладая рук под красными кремлевскими звездами. Был папа Щука и Хека сфотографирован в командирской форме с пятиконечной орденской звездой, и стало бы до слез обидно, если бы этот усатый прихвостень гестапо оставил на папиной красивой форме следы своих фашистских когтей. Но ничего такого ему сделать не удалось, потому что Щук и Хек оказались начеку. Они схватили четырехлапого лазутчика и тут же предали революционному трибуналу. Только вершить его надо быстро, но мальчики еще этого еще не знали, и поэтому заспорили.