Проханов Александр Андреевич - Крым стр 19.

Среди растений, собранных стараниями садовника Филиппа Филипповича, были три дерева, которым Лемехов поклонялся. Это поклонение исходило из глубин древних верований, которые в нем тайно цвели среди рокота танковых моторов, взлета ракет, отточенной логики научных концепций. Эти тайные верования, в которых он бы никому никогда не признался, уживались с церковными службами, с бриллиантовым ликом Богородицы, оставлявшим на губах нежное тепло. Были из тех времен, когда его забытые предки поклонялись священным рощам, оплетали березы лентами, населяли леса и воды духами жизни и смерти.

Араукария с мягкой дымчатой хвоей, с пушистыми, распростертыми ветками напоминала женщину, раскрывшую объятия. Этой женщиной была его мать, раскрыла ему свои материнские объятия. Ее душа, ее чудесные переживания, ее молчаливая любовь не исчезли после смерти, а переселились в это вечнозеленое дерево. Лемехов взял в ладони мягкую опушенную ветку и поцеловал, как делал это при жизни мамы, целуя ее милую руку. Араукария слабо качнула в ответ своими зелеными перстами.

Олеандр касался араукарии глянцевитой листвой. Это был отец, который не исчез на берегах Лимпопо, а перенесся сюда, в оранжерею, и вселился в дерево. Облачился в листву, иногда расцветая розовыми цветами, словно обращался к сыну с неизъяснимым отцовским влечением. Лемехов подолгу смотрел на цветущее дерево, стараясь угадать безмолвное послание, быть может, рассказ о том, каким был последний день и час отца у берегов желтой африканской реки, где настигла его смерть. Лемехов погрузил лицо в листву олеандра, слыша слабый смоляной аромат. Радовался тому, что листья олеандра и араукарии касаются друг друга, словно мать и отец встретились после долгой разлуки, и теперь неразлучны.

И третье дерево, молодая пернатая пальма, вызывала в нем больную нежность и горькое обожание. Это был его нерожденный сын, от которого избавилась жена в помрачении, с их обоюдного согласия. Это сыноубийство превратилось с годами в разрушительную невыносимую боль, от которой жена потеряла рассудок и томилась уже несколько лет в клинике для душевнобольных. А он, в своих блистательных победах и неуклонных восхождениях, чувствовал в душе пулевое отверстие, в которое постоянно втекала струйка щемящей боли. Лемехов поцеловал молодой лист пальмы, напоминавший нераскрытый веер. Подумал, что сын продолжает жить, взрастает в этом стеклянном дворце.

Дом Лемехова был двухэтажный, окружен газоном и парком, сквозь который просвечивали соседние, великосветские виллы. На первом этаже размещались кухня, столовая, службы, просторная гостиная и спальня, а также сауна и бассейн в полукруглой ротонде с прозрачным куполом. На втором этаже были спальня, рабочий кабинет, библиотека и комната, в которой жила, болела и провела последние дни мама.

В этом просторном и ухоженном доме иногда посещало его чувство одиночества. И он радовался, когда приезжала его возлюбленная Ольга, молодая, прелестная, композитор и музыкант. Она сочиняла сладостные и печальные блюзы, которые сама исполняла на флейте. Вот и сегодня он поджидал ее в гости. Не стал обедать, попросив мажордома сервировать стол для ужина. Отпустил прислугу и гулял по дому, глядя, как в просторных окнах золотятся деревья и на изумрудном газоне драгоценно белеет беседка.

В комнату мамы он заходил очень редко. На мгновение приоткрывал дверь, видя кровать, где прошли ее последние часы, и стены, сплошь завешанные иконами. К концу жизни мама воцерковилась, не пропускала службы, ездила в паломнические поездки, привозя из них множество больших и малых образов, пасхальных свечек, пузырьков с ладаном. Иногда он садился на кровать и смотрел на иконы, перед которыми мама молилась. О его, сыновнем, здравии, об отце, возвращение которого вымаливала до последнего часа, и о чем-то таком, что вызывало у нее тихие слезы. Лемехов смотрел на иконы, которые были зеркалами, хранившими материнское отражение, и пугался, что однажды откроет дверь в комнату, и навстречу ему, среди горящих свечей и лампад, шагнет мама со своим чудным любящим ненаглядным лицом.

На столе в рабочем кабинете стояли телефоны правительственной связи, лежали документы, которые он не успел просмотреть перед поездкой. Стол украшали сувенирные модели танков, штурмовиков, зенитно-ракетных комплексов, и среди них лежала огромная морская раковина, розовая, спиралевидная, с перламутровой глубиной. Эту раковину подарила ему Ольга, уверяя, что в ней звучит голос ее флейты.

Лемехов поднес раковину к уху, и ему почудилась печальная сладкозвучная мелодия.

В библиотеке он рассеянно рассматривал дорогие корешки подарочных изданий, вынул и поставил на место книгу Тофлера на английском, труд Бжезинского "Большая шахматная доска". Среди нарядных паспарту и расцвеченных суперобложек стояли книги отца – "Этнография Мозамбика", "Экономика португальских колоний", "История Африканского национального конгресса". И втиснутая между этих томов тетрадь для календарных записей. В ней хранились отцовские заметки и его стихи. Эту тетрадь принес отцовский сослуживец уже после того, как отец пропал без вести.

Лемехов достал тетрадь, присел на диван и стал читать написанные синими чернилами четверостишия, читанные много раз. И всякий раз они вызывали головокружение, как если бы он чувствовал вращение Земли.

Царило африканское засушье.
В голодных деревнях стояли плачи.
Пила из лужи лань, прижавши уши,
Поджарый волк и я, "солдат удачи".

Горела Африка, и дикое зверье
Бежало сквозь огонь сухих акаций.
Бежал и я, не отпускал цевье
Обугленной трофейной "Эм шестнадцать".

Нас уцелело двое из немногих.
Мы добирались до прибрежных глыб.
Нам океан выплескивал под ноги
Серебряных и золоченых рыб.

Кипела на ветвях обугленных смола.
Мы у костра вповалку все уснули.
И в брошенных, обшарпанных стволах,
Устав летать, дремали наши пули.

В траве ютились тварей миллиарды.
Там все сверкало, пело и свистело.
Два грифа в небе, словно алебарды,
Снижались на безжизненное тело.

Под небом Африки, в стреляющем краю
Средь блеска звезд лежал, зажав винтовку.
С тех пор я под рубашкою храню
Тех африканских звезд татуировку.

Опять буран войны меня унес.
Но все хранил, все сберегал в дороге
Тот горький вкус твоих прощальных слез
И поцелуев сладкие ожоги.

В пустыне душной на ночлег прилег.
Под утро дождь пролился над песками.
Проснулся, и божественный цветок
У глаз моих светился лепестками.

Был утром океан жемчужно-синий.
Коверкая английские слова,
Нам африканки яства приносили
На маленьких прекрасных головах.

Она лежала, черная царевна.
Я украшал ей груди виноградом.
Она явилась из сказаний древних,
Благоухающих фруктовым садом.

По Лимпопо сплавлялись к океану.
Вдали горела хижин вереница.
На пулемет, повернутый в саванну,
Внезапно села голубая птица.

Мерцала в воздухе волшебная слюда.
К луне неслись бессчетные созданья.
Горела в Лимпопо хрустальная вода.
Звучало в тростниках то пенье, то рыданье.

Дух гибельный по Африке бродил.
Страдали люди, звери и растенья.
В зловонной луже мертвый крокодил
Взбухал, распространяя запах тленья.

В песках меня не раз пронзала сталь.
Трепала в джунглях злая лихорадка.
Привез с войны латунную медаль
И сумрачных стихов измятую тетрадку.

Я воевал в Анголе, в Мозамбике.
Мне были трудные заданья по плечу.
Я слышал мир в его предсмертном крике.
Вот почему ночами я кричу.

Лемехов перечитывал отцовские стихи. Душа отца тосковала по прекрасному и возвышенному, погруженная в жестокую войну, которая в конце концов унесла его в свою бездну. Среди страниц вдруг обнаружилась притаившаяся песчинка. Быть может, ее принес ветер, оторвав от барханов в устье Лимпопо, где пресная речная вода мешается с океанским рассолом.

Лемехов взял со стола увеличительное стекло. Стал рассматривать сквозь линзу песчинку. Кристаллик кварца светился тончайшими разноцветными лучами, как малая росинка. Лемехов вдруг подумал, что если слиться с одним из этих лучей, розовым, голубым или зеленым, то можно пролететь через пространство и время и очутиться на берегу Лимпопо в тростниках, сквозь которые течет ленивая желтая вода. Там он станет читать отцовские четверостишия. И на его сыновний голос, раздвигая тростники, выйдет отец, худой, загорелый, с сияющими глазами, ликуя от долгожданной встречи. Лемехов обнимет колючие плечи отца, привезет его в русские снега, в русскую золотую осень. И отец будет сидеть в кресле, глядя на изумрудный газон и беседку, а он, Лемехов, станет накрывать его усталые ноги теплым пледом.

Глава 9

Лемехов увидел, как подкатил автомобиль. Плавно застыл у крыльца, и из него вышла Ольга. Ему показалось, что неслышная мелодия, та, что она играла ему во время последнего свидания, вдруг сладостно полилась. Ярче засветился зеленый газон, драгоценней засверкала беседка, таинственно отозвались в сердце стихи отца, нежнее задышал белоснежный цветок на темной воде бассейна. Ольга шла, опустив глаза и чуть улыбаясь, словно знала, что ею любуются. В руке у нее был узкий футляр, в котором хранилась флейта. Ее кожаный жакет был оторочен пепельным мехом. Светлые волосы гладко зачесаны и собраны на затылке. Лицо с нежным овалом выражало счастливую уверенность в том, что ее ждут, любят, и она готова ответить на эту любовь.

Лемехов обнимал ее, просовывал торопливые пальцы в рукава жакета, чувствовал ее запястья, целовал ее голую шею, хрупкую теплую ключицу. Принимал футляр с флейтой, помогал снять жакет.

– Как прошли гастроли? Как Лондон? Тебя принимали в Виндзорском замке? В Букингемском дворце?