Личный переводчик Уда так и не был профессионально востребован. Уд не обижался, он делал выводы. Он заносил их в свой компьютер, туда, в те отделы мозга, которые заведуют у нас грустными житейскими открытиями и запоздалыми прозрениями. Руки в белых перчатках что-то из-за спины ставили перед ним, убирали нетронутым, ставили что-то еще, над столом стоял гул неровной плотности (концентрированный возле азиата и рыжего миллиардера и разреженный, пустоватый близ всех остальных, даже возле министра культуры, сам же Уд был как бы в информационно-эмоциональном вакууме). К нему никто не обратился ни с одной репликой, ни с одним вопросом, поэтому переводчик безостановочно ел и пил. "Этот обжора-толмач мог бы ради проформы дать мне знать, о чем у них болтовня", - подумал Уд, но себе же и ответил, что это глупо, непереводимо да и незачем. Пользуясь праздностью, персональный переводчик Уда перебрал и вскоре, одеревенев лицом, умом, глазами и фигурой, упорно, непоколебимо замолчал на всех своих пяти или шести языках.
Один раз взгляд Уда пересекся со случайным взглядом примадонны, но ее взгляд никак не зацепился с его взглядом, прошел не то вскользь, не то сквозь, никак не отразившись на лице… "Если б она забыла, кто я такой, она б отреагировала поощрительной улыбкой, - думал Уд, занося свои наблюдения в компьютер. - Но она именно знала, кто я, и предпочла не заметить…" Какими жалкими, провинциальными вдруг показались ему собственные презентации напитков, все эти Дома актеров с высокомерными подхалимами, все эти винно-цементные хлопоты о поставках сырья и сбыте продукции. "Посмотри на этого корейца. Или лучше на этого рыжего нефтяного магната. Его качалки по всей Сибири качают ему его вес, его престиж… а чем занимаешься ты, Кичхоков?" Он вперил взгляд в жевавшего рыжего миллиардера и, вставая, закончил про себя: И у меня будут акции, недвижимость. И у меня будет власть. Как Юджин говорил? - "самой большой афродицией, босс, обладает власть". Уд поднялся со своего места и вышел из зала.
2
- Куда, босс? - спросил Лапиков, когда Уд вошел в салон лимузина.
До свидания с Афродитой оставалась еще бездна времени. Уд рассеянно молчал.
- Вы просили напомнить про звонок в Душанбе, насчет цен за декалитр…
- К черту Душанбе, Лапиков. К черту тару, декалитры и прочее.
- Понятно, босс.
Уд посмотрел на слугу.
- Опять ты заладил свое "понятно, босс", "слушаюсь, босс". Ты же знаешь, что мне это не нравится. А твоя работа - избавлять меня от всего, что мне может не нравиться. Избавлять меня от отрицательных эмоций - твоя работа, Лапиков.
Лапиков вышколенно молчал. Глаза Уда неслужебно потеплели.
- Ты видел, Лапиков, как собака ведет себя, вылезая из воды?
- Собака? Из воды?
- Да.
- Ну… ну, она, в общем, встряхивается.
- Совершенно верно, молодец, она встряхивается всем телом. Начиная от морды и кончая кончиком хвоста. Она вся как будто в граде брызг, не так ли? И когда она застывает, она становится почти сухой. - Уд сделал маленькую паузу. - Вот так и я буду встряхиваться всем телом, и в меня, Лапиков, больше никогда не будут проникать отрицательные эмоции. А? Как в собаку, Лапиков, которая вылезает из воды!!
Уд вдруг захохотал как-то без смеха, без смешинки, нехорошо, без глаз, одним только нёбом. В этом смешке больше было от нервного прощания с прежним статусом "собаки, облаивающей железный машин". Как-то Юджин рассказал ему байку из времен, когда его, тогда советского начинающего репортера, послали в Кабардино-Балкарию разбирать жалобу рядового пастуха на председателя райсовета, который для свадьбы своей дочери взял из частной отары чабана двенадцать голов ягнят и не заплатил. Все было ясно. Юджин уезжал из аула в облпрокуратуру. Вез его туда - машин больше ни у кого не было или стояли на ремонте - сам председатель райсовета. Он был, наверное, не очень честный, но явно наивный человек. Пытался воздействовать на корреспондента до смешного простодушными приемами. Их УАЗик в населенных пунктах с обеих сторон облаивали собаки, норовя прокусить шины и крылья. Так вот, председатель райсовета каждый раз смешно поворачивал к Юджину иссиня-бритое умное - и рассчитывающее на ум собеседника - лицо и говорил:
- Вот, товарищ корреспондент, какой глупый собака есть. Видит, что машин железный, непробиваемый, а бежит, прыгает… - Он скосил глаза в сторону корреспондента, дал ему по-восточному время осмыслить ситуацию и закончил: - А ведь, товарищ корреспондент, дорогой, а ведь и люди такие глупый есть. Вот видит, что машин железный, непробиваемый, а пишет, пишет… А?
- Тормозни, - сказал Уд.
Лапиков увидел Сандуновские бани, вместе с телохранителями побежал было к кассе, но босс жестом руки их остановил: он не туда, он пообщаться с народом.
- К старушке, - сказал Уд и ступил ногой на булыжную мостовую.
Да, тормознул он впрямь ради старухи, которая чуть поодаль, у утла, торговала банными вениками. Была она экипирована в плюшевый всепогодный пиджачок, на голове платочек, какая-то холщовая сумка наперевес. Для денег, наверно. Рядом стоял большой открытый мешок, набитый доверху спрессованными, сплющенными связками березовых и дубовых веток. Старуха держала в руках образцы своего товара, как букеты, потряхивая ими, стараясь распушить, не обронив сухих слежалых листьев. При этом производилось и уходило в пространство сухое жесткое шуршание, звавшее знатоков в обжигающее марево парилки, в особый обморок высокотемпературной воскрешающей истомы, в клубы сверхгорячего сырого воздуха, где безжизненные жестяные листья, взопрев, ошпарившись, потекут зеленой кровью, дадут нутряной древесный сок, окатят запахом проточной чистоты, леса, солнца и при соприкосновении с телом человека впитают, отсосут, отведут на себя грязь его мыслей и пор, миазмы и шлаки организма, горечь сожалений и, быть может, даже тяжесть его грехов…
Старуха сразу выделила Уда как главного, но не забыла и двух других, потрясла пуще прежнего своими связками, обратилась сразу ко всем:
- Венички, сынки? Гляньте, какие! - и персонально, одному Уду: - Тебе какой? Березовый? Или с дубка? Ты с товарищами? Вам три?
- С товарищами, с товарищами, - сказал Уд. - А ты издалека, мать, приехала-то? - Уд кивком подозвал Лапикова подойти поближе.
- Я-то? - переспросила бабка… - Из-под Твери мы, сынок, из-под Твери, милые, село Свят-ское… - Старуха немного насторожилась, когда Лапиков подошел вплотную, а третий замаячил в некотором отдалении на углу. Да и отметила она, что не было при них ни сумок, ни баулов, с какими народ в баню ходит.
- Село Святское? - повторил Уд. - Это хорошо. А живете-то как, мать? Пенсия небось маленькая?
- Да как сказать, сынок?.. - Бабка боялась попасть впросак, что-нибудь не то ляпнуть, но на переодетых милиционеров эти двое похожи не были. - Жить можно, вот и этим подрабатываем.
- Сколько ваш веник-то стоит? - спросил Уд.
- Веник-то? Пятнадцать рублей веник. - Старуха соврала, на пять рублей на всякий случай снизила цену. Чего-то испугалась. Так-то она с обеда продала пять веников по двадцать за каждый.
- А сколько всего-то веников в мешке?
Бабка обмерла: никак отобрать хотят, эту… конфискацию сделать…
- Да что ж, сынки, я уйду лучше, у меня деда нет, правнуки малые.
- Да ты что, мамаша, испугалась, что ли? - Это уже Лапиков дело повел. - Мы, наоборот, тебя обрадовать хотим, чтобы ты быстрей домой поехала. Сколько их в мешке, ну, примерно? Сто? Двести?
- Да вы что? Штук пятьдесят будет, может, немного больше. Или меньше, - опять она спохватилась.
- Так, - это уже Уд заговорил опять, - будем считать сто веников по пятьдесят. Итого пять тысяч рублей. Забираю весь мешок. Даю шесть тысяч, купите гостинцы правнукам.
Лапиков полез в нагрудный карман. Бабка вжала голову в плечи.
- Да вы что, мамаша? - как-то растерялся Лапиков. Уд тоже был смущен, Лапиков чуть ли не силком впихнул в руку бабке толстую пачку пугающе новеньких купюр, бросил взгляд на босса. Уд дал понять - уезжаем. Уже возле машины Уд сказал Лапикову:
- Мешок придется взять, иначе не получится подарка.
Лапиков не совсем понял, вскинул брови.
- Если не возьмем, - сказал Уд, - она ж домой не уедет, правнуки гостинцев заждутся.
Лапиков не совсем допонял, но дал знак телохранителю. Тот подошел к старухе, одной рукой взял мешок с вениками, на весу донес его до машины, открыл багажник и бросил.
- Потому что если б оставили, - сказал, залезая в салон, Уд, - она б не смогла бросить, хоть за все и заплачено.
Лапиков внимал боссу старательно, и у него в мозгу забрезжили первые проблески догадки.
- И мучилась бы, пока б не продала… - решился он сказать.
- Да, Лапиков, но не из жадности, заметь, Лапиков. Из уважения к дарам природы. И к своему труду. - Он захлопнул дверь. - Это, Лапиков, народное…
И, имея, очевидно, в виду лежавшие в багажнике связки увядшего прошлогоднего лета, босс - машина тронулась, он откинулся на спинку сиденья - неожиданно для слуг запел:
Отговори-и-ла ро-о-ща золота-а-я
Березовым весе-е-лым языко-о-м…
3
Даруй мне чистоту сердца
и непорочность воздержания,
но не спеши.
Блаженный Августин. Исповедь