Коля положил на стол бумажку со своим объявлением. Сотрудник, не читая, стал было сразу считать слова, но его карандаш, которым он тыкал в бумагу, застыл.
- Что-то не совсем понятно… Этот сбежавший, он кто? Кем он вам приходится?
- Я бы не хотел, чтобы… - Коля заговорщицки кивнул на посетителей.
- Но что может быть конфиденциального в публичном объявлении, рассчитанном на чтение сотен тысяч людей? В публичном объявлении, по определению, не может…
- Ну как вы не понимаете? - перебил его Коля. - Тут особое дело. Он от меня сбежал. - Коля глазами показал на свой пах. - Он. Понимаете?
- В каком смысле?
- Ну…
- Ампутация? Ритуальное оскопление?
- Да нет, исчез после обеда. Я зашел в туалет, в окне еще богиня Ника маячила…
- Богиня? Маячила? - подозрительно пере спросил сотрудник. Он опустил глаза на бумажку и стал вслух вполголоса читать: "Ты сам знаешь, кто к тебе обращается. Вернись на прежнее место, погулял и хватит".
Сотрудник отложил бумажку, снял очки.
- Нет, я не могу передать это в печать, - сказал он. - У нас тираж 600 тысяч. У нас солидная консервативная… - Он опять пробежал глазами объявление. - Нет! Мы дорожим своей репутацией.
- Но что же делать? Если б от вас, к примеру, сбежал… Это ж трагедия.
Сотрудник посмотрел из-под стола на ноги посетителя.
- Гм… охотно верю, но… Не могу. Дикий случай… Да-а… Чернуха и порнуха в одном, как говорится, флаконе. - Он протянул листок посетителю. - Не обижайтесь. Попробуйте предложить "Труду". А лучше всего отдайте в "Московский комсомолец", там возьмут.
Он поднял глаза, но посетителя перед ним уже не было. На Колином месте сидела благообразная старушка с корзинкой на коленях.
- Что у вас?
- Котята. Шесть прелестных созданий. Бесплатно. В хорошие руки. Хотите взглянуть?
3
Маска:
Я знаю, кто вы были…
М. Лермонтов. Маскарад
Отгулы кончились, а ничего Коля про беглеца не узнал. Нина теперь приходила домой поздно, а уходила рано. На работе Коля выкладывался, как никогда, доставал по фирмам и химкомбинатам самые эффективные ядохимикаты. Симу он теперь почему-то не стеснялся. Она ему перестала нравиться. Она была грубая. Вот сегодня орала по телефону:
- Вам, блин, русским языком говорят - мы хомячков не усыпляем. Это ветеринары. А у нас контора по уничтожению гры-зу-нов, поняла? Ну и что ж что хомячки грызуны?! Нет! Говорят тебе - нет!! Что-о-о?!! Сама ты блядь, натуралистка хренова!
Вот Сима орет, ругается. А Коле наплевать. Он сейчас какой-то ко всему равнодушный. Вот сидят, заказов нет, работы нет, Сима мается на подоконнике. Уже не первый раз Сима высиживает на подоконнике без единого слова и замечания. Ничто ее как-то не смешит, не бесит там, в нижней уличной жизни. Качок в огромном плаще, как всегда, топтался на прежнем месте возле мусорных контейнеров у бровки Кутузовского проспекта, но Сима его теперь в упор не видела. Не вызывала в ней никаких эмоций и крылатая Ника на фронтоне Триумфальной арки, как и чтение иностранных реклам на плоскостях проезжавшего троллейбуса… На торговца с тележкой она слегка, правда, отреагировала, дело в том, что на тележке были товары такой высоты и широты, что высматривать дорогу торговцу приходилось, по-обезьяньи подпрыгивая, или даже, бросив тележку, забегать в сторону и тут же возвращаться на прежнее место. Краем сквера шла девочка, ученица 5-го класса, она плакала, но Сима этого видеть не могла, как и знать, что девочка идет не в школу, а из школы. Бедняжку опять дразнили ее телки-одноклассницы за то, что у нее единственной в их классе еще не шли краски и ее, мол, надо переводить в 4-й класс к малышам.
Наступил обед. Сима позвала его вместе сходить в "Пиццу". Коля машинально встал. Дорога пролегала мимо мусорного контейнера, где не так давно сочилась грязная ледяная глыба. На этом месте осталось темное пятно с разложившимися окурками и мусором. Совсем недавно здесь лежала эта глыба, вся в подтеках, в промоинах, а окурки были впаяны в лед. Коля даже помнил, что сбоку этой глыбы зияла светло-желтая полость, прожженная собачьей струей.
Коле расхотелось в "Пиццу", он отстал и поплелся к Триумфальной арке мимо коммерческих киосков. Взгляд его был рассеян, но вдруг… Так, господа, бывает только в плохих пьесах и кинофильмах. И еще в жизни. Я говорю о неправдоподобных совпадениях и случайностях. Вообразите, в витрине киоска на этикетке одной из бутылок, в кружочке, отороченном лавровым венком, Коля увидел… не веря своим глазам… поясной портрет своего беглеца, своего… Хуссейна, своего… как ни называй, а это был ОН. Из своего кружка на этикетке Он смотрел нагло, как хозяин положения. Но больше всего Колю возмутило, что Хуссейн был облачен в галстук-бабочку, как какой-нибудь шоумен.
"Ну, хмырь, вон куда ты подался… ну-ну, гад; ладно, ты у меня еще ответишь" (он приблизил лицо к этикетке и прочел: "ЛЕГКОЕ ДЫХАНИЕ. ЛИКЕР. 24°". И чуть ниже: "ПРОИЗВОДСТВО КИЧХОКОВ КОРПОРЕЙШН". И еще на английском языке: "MADE IN RUSSIA". И это Коля знал благодаря Нининым аудиокассетам. Почему-то последняя строчка его особенно потрясла.
- Я тебе дам маду рашу, - вслух сказал он. - Я тебе, долдон, покажу. И фамилию сменил, гад, ничего-о, ничего-о.
Он вдруг осекся, потому что ему показалось: Хуссейн в своем овальчике скривился и показал ему дулю.
Глава IV
Ты будешь любить воду, облака, молчание, ночь, страну, которую ты никогда не увидишь, возлюбленного, которого ты не узнаешь. Ты будешь любить чудовищные цветы, потрясающие волю ароматы, кошек, замирающих на фортепьяно и стонущих, как женщины, голосом хриплым и нежным.
Ш. Бодлер. Дары Луны
1
В день свидания с Афродитой у Уда было запланировано интервью на телевидении, затем презентация в Доме журналиста ликера второго поколения, но самое главное - поездка в Московское Дворянское собрание: Юджин получил задание, чтобы боссу стать дворянином. У Лапикова, конечно, были основания ревновать Юджина Манкина, часть любви и благодеяний шефа тот оттянул на себя, но, с другой стороны, нельзя было отказать этому полуирландцу в многочисленных талантах. Тот умел не только проводить и реализовывать мероприятия, он умел их придумать. И конечно, не было ему равных в сочинении речей и статей.
Босс увидел этого Манкина однажды по телевизору в передаче "Пресс-клуб", и он ему сразу понравился: нервный, неулыбчивый, дерганный, видимо, талантливый, и с тем столичным апломбом, который на таких, как Уд (с умом, но без образования), производит неотразимое впечатление.
У Манкина был дар занимательной и безостановочной говорливости, что больше всего подкупило обделенного природой Уда. Манкин мог говорить днем и ночью, спросонья и натощак, с трезва и с похмелья, в студенческой аудитории и перед ветеранами труда. Уд заболел идеей нанять его себе в штат. По его заданию Лапиков разузнал про него все.
- Ну что он… это… - косноязычно тянул босс. - Если… ну… одним словом если сказать?
- Неподкупный, - сказал Лапиков.
- А что у него… это… зовут его… нерусский, что ли?
Лапиков рассказал, что за год до рождения Манкина в 1957 году в Москве был Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Будущая мать Манкина комсомолка Валентина Манкина в суматохе фестивальных интернациональных чувств отдалась какому-то симпатичному североирландцу, а он под большим секретом ночью на седьмом этаже московского дома на никогда не затихающем Садовом кольце поведал ей, что он террорист, борется за отделение родины от Англии и все такое.
Валентина отдалась террористу наполовину из страсти, наполовину из идейных соображений солидарности с его справедливой борьбой. Фестиваль кончился, борец уехал, Валя зачала. Через положенное число месяцев Валентина родила мальчика. Попытки матери известить Юджина (так его звали) об его отцовстве ни к чему не могли привести, даже если б Валя решилась: еще в Москве он не оставил ей никакого адреса, ссылаясь на нелегальное положение, слежку, конспирацию и т. п.
Так и рос на Садовом кольце этот полукровка, которого мать назвала в честь отца Юджином, хорошо учился в школе, посещал при Доме пионеров секцию с гуманитарным уклоном имени Джанни Родари, потом закончил что-то высшее (чего пока служба информации Лапикова не выяснила) и на заре горбачевской перестройки объявился на страницах столичной печати с блестящими и разоблачительными статьями против партноменклатуры, за гласность и т. п.
- Его ко мне надо, - сказал шеф. - Любые… это… условия. Понял - нет?
- Он не согласится. Он где-то в одной статье назвал вас "этот хитрый винодел".
Лапиков хотел ввернуть матерное слово, но воздержался. Вообще-то босс сам нецензурно не ругался и не любил, когда ругаются слуги. Тут было то объяснение, что в русском языке 99 % матообразующих выражений составляет известное слово из трех букв, а Уду было бы неприятно, что слуги поминают при нем это слово всуе.
- Набери его, - сказал Уд. - Скажи, это… ну, чтоб на меня… это… работал.
Лапиков взял сотовый телефон. Юджина не было на месте. Сам Уд знал за собой тяжелый недостаток речи, поручил Лапикову поговорить с ним и уломать журналиста. Дня через три Лапиков доложил, что тот отвергает все предложения и самое большее, чего удалось добиться, - его согласия "на встречу лично с вами, без посредников, с глазу на глаз, на нейтральной территории".
- Это чего? На Канарах… это… что ль?
- Нет. Ни в вашем офисе, ни в его редакции.
- А где?
- Ну хоть в египетском зале Музея изобразительных искусств.
- А где… это?
- В Москве, на Волхонке.