Всего за 99 руб. Купить полную версию
Второй сон. Бестолковые
Звоню какой-то женщине, своей хорошей знакомой.
Она берет трубку. Прошу позвать ее мужа. Он тоже мой друг, и на самом-то деле я звоню ему. Она говорит:
"А мы развелись. Верней, я его выгнала, он бестолковый!" Я страшно удивляюсь, бросаю трубку и звоню в Америку одному своему приятелю. Натыкаюсь на его жену. "Привет, Таня! Сережу позови". Она отвечает:
"Я его выгнала, он бестолковый!"
Ужас. И главное, совершенно несправедливо. Я не знаю, кто был этот первый, которого выгнала жена. Потому что во сне я все-таки соображаю, что в первом случае это фантазии и сны, нет у меня такой знакомой пары, которая приснилась, а раз это только сон, то вполне может быть, что этот мужик на самом деле бестолковый, и жена его правильно выгнала.
Но во втором случае мне приснились реальные люди.
Я хорошо знаю эту семью. Я знаю, какой Сережа хороший человек, ну просто во всех отношениях: любящий, добрый, заботливый, преданный своей семье; работает на хорошей фирме, много зарабатывает – да и вообще, что угодно, только не бестолковый. Я спрашиваю:
"А ну, честно! Изменил? Или это ты другого полюбила?" Она смеется: "Да где уж в нашем-то возрасте! Я же говорю: бестолковый". Загадки.
Вода
Снилось море, просто море, гладкое и прохладное.
Люди медленно гуляют по пляжу.
Второй сон. Испытание
Снилось, как в палате мужчина лежит в коме, рядом женщина, и врач расписывает ужас положения. Бессильный, прикованный к постели, руки-ноги отнялись – он это показывает, колет иголкой в ногу, в руку больного, но тот не реагирует. Врач говорит:
– Может быть, со временем он восстановится, но это будет чудо, понимаете, чудо, вероятность меньше одной десятой процента… Нет, конечно, через год-другой он научится отвечать мимикой, узнавать вас и других близких. Возможно, к нему вернется речь.
В ограниченных масштабах, так, едва-едва. Возможно – но только в принципе возможно, он даже овладеет навыками самообслуживания. Сам будет в туалет ходить, и даже сам душ принимать. Но таким, как прежде – умным, сильным, талантливым человеком, – он все равно не будет. Хотя, конечно, бывают чудеса… Но можно ли жить, рассчитывая на чудо?
Женщина спрашивает:
– Зачем вы мне это рассказываете?
Врач объясняет, что это его долг – предупредить. Говорит, что тут есть отделение для таких, как ее муж. Очень хороший уход и сравнительно недорого.
– Значит, он не выкарабкается? – говорит она.
– Я так не говорил. Я сказал: "Если он выкарабкается, это будет чудо", – отвечает врач.
– Понятно, – говорит она. – Тогда я его не буду забирать. Пусть лежит в отделении для слабоумных инсультников.
– Это ваше окончательное решение? – строго спрашивает врач.
– Да, – говорит она. – Потому что я видела, как вы мне показывали иголку, а руки-ноги ему трогали мизинчиком!
Она вцепляется ногтями больному в ногу, он шипит от боли и отдергивается.
– Ты, сволочь такая, меня испытывал! – кричит она больному. – Верная ли я жена? Так не будет тебе никакой жены!
Выбегает из палаты, хлопнув дверью.
Озеро
Какая-то занудная беседа с экологами. Меня во время разговора зло берет от их воплей о загрязнении среды, о чистом воздухе, лесах, реках и прочем. Во сне я с трудом сдерживаюсь, чтоб не сказать что-то совсем уж грубое, хамское: "Заткнитесь, надоело!"
Потом выхожу на улицу. Вроде бы обычная московская окраина, панельные дома, розовые от утреннего солнца. А за домами – огромное, сколько глаз хватает, озеро. Другого берега не видно. Но почему-то ясно, что это озеро, а не море. Подхожу ближе. Сверкающая серебряная вода. По берегам – ржавые кузова автомобилей и еще какая-то дрянь, лом и мусор. Редкие кустики травы сквозь асфальт. Асфальт здесь вместо песка, вместо пляжа. Растрескавшийся асфальт уходит под воду. Дети плещутся в этом озере, среди железного и бетонного мусора. Но вода при этом – чистая и прозрачная.
Сквозь воду в дальней глубине видны затопленные многоэтажные дома.
Крым
Купание в коктебельских бухточках. Очень солнечно, очень ярко, жарко. Красное на зеленом. То, что безвкусно в одежде, красиво в жизни, в природе. Кусты красных роз. Красные майки и сарафаны на фоне зелени.
Второй сон. Покаяние
Во сне кто-то громко спрашивает:
– Ну, ладно, ну, хватит уже! Тоталитаризм, репрессии, нацизм, холокост – сколько можно каяться? Господи боже, сколько еще надо?
– Каяться, – отвечает ему Ангел Божий, – нужно всё время. Покаяние непрекращаемо. Как Божественную литургию нельзя изменить, так нельзя и прекратить каяться, – говорит Ангел Божий. – Хороши бы мы были, если бы решили: "Ну вот, Иисус Христос отмучился, воскрес, всё кончилось хорошо. Зачем же об этом все время повторять? О Его земных муках и страданиях, а также об Иуде, Понтии Пилате, о первосвященниках, о римских солдатах, о толпе, которая кричала "распни его!" – зачем об этом повторять каждый год, а то и каждый день? Ведь уже почти две тысячи лет прошло, может, хватит? Давайте теперь про хорошее!" Нет, – продолжал Ангел Божий, – все должны каяться, не переставая. Немцы, русские, и латыши тоже. Хотя их оккупировали сначала русские, а потом немцы, а потом снова русские. Но это не значит, что они ни в чем не виноваты. Пусть покаются за то, что помогали немцам уничтожать евреев во время Второй мировой войны.
Дерзнуть на евреев вообще, то есть не на отдельных нехороших евреев, а на еврейский народ как таковой, в целом, – сказал Ангел Божий ранним утром 10 августа 2010 года, – есть дерзнуть на Бога. В этом причина катастрофы Германии в сорок пятом году. А в безусловном покаянии – причина восстановления Германии.
Ассенизатор
На дачу приехал ассенизатор на своей машине-цистерне. Суровый мужчина, лысый и бровастый, похожий на одного портного из моей ранней юности.
Он недоволен тем, как я чищу колодцы, не одобряет то, как я намерен их перестраивать. Очень подробно снятся сами колодцы, машина-цистерна, толстая гофрированная труба, откачка, шум, хлюпанье, мокрые кирпичные стенки колодцев. Но запаха во сне я не чувствую.
Второй сон. Где Гасан?
Снился Гасан Гусейнов – вернее, разговор о Гасане.
Я спрашиваю: "Он сейчас в Москве?" Мне не отвечают.
Я еще раз спрашиваю, но мой собеседник как будто нарочно уходит от ответа.
Дом науки
Электричка – новенькая, чистая, рижского производства, с табличками "RVR" (Рижская вагонная фабрика), с ярко-желтыми лакированными деревянными скамейками. Сижу у окна справа по ходу поезда, смотрю вперед, мост через Лиелупе. Вижу красное здание пансионата Zinatnes Nams ("Дом науки"), где мы с Л. и маленькой Ирой были в восьмидесятом году, наверное. Вижу пристань с лодками, где мы тогда катались. Во сне вспоминаю, что в этот раз я еще не ездил в Ригу и из Риги на электричке.
Газета
Приснилось, что читаю статью в газете. О том, что вся интеллигенция – ученые всех специальностей, естественники и гуманитарии, а также художники, писатели, артисты – все они ушли из политики и из войны. То есть перестали работать в военных институтах и вообще на ВПК, прекратили работать на политические партии и на власть. И что какой-то богач "забрал свои деньги из военной промышленности". Такая вот статья.
Маляр
Кто-то перекрашивает стену, рисует на ней разноцветные квадраты, потом замазывает и рисует – вернее, закрашивает – по-новому.
Человек оборачивается, видит меня.
– Это флагшифт, – говорит он.
Я догадываюсь, что это означает "смена флага". Хотя такого слова нет.
Валюта
В рижской электричке я играю в карты на деньги. Выигрываю довольно много. Выхожу на перрон. В деревянной стене старинного вокзала – небольшое окошко. Написано: "valutas maiņa", то есть "обмен валюты".
Я смотрю на пачки денег, которые держу в руках. Непонятные банкноты, не похоже на латвийские латы. Ну, неважно. Делаю шаг к обменному пункту. Ко мне подскакивает мальчик цыганского вида, говорит: "Дай! Дай!" Я не даю. Он говорит: "Это же просто бумажки, это не деньги, дай их мне!" Я говорю: "А если это бумажки, зачем они тебе? Зачем просишь?" Он кричит:
"Просто так, поиграть! Поиграть!" Я кричу: "А ну, кыш!"
Он убегает, я стою на жарком перроне, в руках у меня пачка неизвестно каких купюр.
Щелчок. Я оборачиваюсь. Окошко "valutas maiņa" закрывается.
Мама
Натягиваю на матрас простыню, разглаживаю на ней складки. Простыня вся в разноцветных квадратах, больших и маленьких. Асимметричный узор.
– Как бы так постелить, чтоб было красивее? – слышу рядом женский голос.
– Надо спросить у мамы, – говорю я.
Женщина смеется:
– Посмотри на себя, сколько тебе лет?!
Вздыхаю.
Крах
Старики режиссеры, в том числе Эльдар Рязанов (остальных не могу узнать, но точно знаю, что это знаменитые режиссеры) говорят о крахе кино.
У них у всех большие жалобные лица.
Второй сон. Кукель
Ира С. – точнее, совсем юная Ира С., ей двадцать лет, а мне – как сейчас, почти шестьдесят. То есть внучка Иры С., и я это прекрасно понимаю. Я ее обнимаю, раздеваю, целую, ласкаю по-всякому – а она не ничего чувствует, я это вижу. И я тоже ничего не чувствую. Как будто она кукла, и я кукла. Кукель, так сказать. Я во сне придумываю это слово, и смеюсь.