Глаза у отца превратились в узкие-преузкие щелки. Он и от собственных-то детей шутливой фамильярности не терпел, а тут какой-то чужой парень. Артур Гофман с трудом общался с неспортивными мальчиками, это я знал по своему печальному опыту, а Сэмми определенно не был атлетом. Он мне сразу понравился.
Отец недовольно хмыкнул.
- Послушай, Сэмюэл, давай-ка начистоту, - сказал он, что обычно означало, что он собирается поставить собеседника на место. - Пресс большой, а ты такой худой и маленький. Сможешь работать - место твое. Но если не справишься, ты мне все производство остановишь, а я этого допустить не могу.
- Ясно, ясно, - отвечал Сэмми, кивая и всем своим видом давая понять, что все осознает. - Не волнуйтесь, это я только с виду хилый.
- Надеюсь.
- Даже не сомневайтесь.
- Смотри, поручни защитные опускай, - продолжил отец, после чего недовольно воззрился на меня: - Покажешь ему защитные поручни и проследишь, чтобы он их опускал, ясно?
Я кивнул, и он снова повернулся к Сэмми:
- Если рука будет на нагревателе, когда пресс опустится, пойдешь домой с культей.
- Все понял, не извольте сомневаться, - ответил Сэмми. - Начальство не любит ампутаций.
А затем, театрально понизив голос, добавил:
- Спасибо за доверие, начальник. Я вас не подведу.
Отец пристально посмотрел на него, пытаясь понять, не пропустил ли он какой шутки.
- Не называй меня начальником.
- Договорились, Артур.
- Мистер Гофман.
- Это как раз был мой третий вариант.
Отец глубоко вздохнул:
- Хорошо, ты принят.
Сэмми ответил:
- Круто.
- "Поручни смотри опускай. - Сэмми удивительно точно изобразил отцовское ворчание, пока я вел его к прессу. - Мы не можем допустить, чтобы из-за отрезанной руки производство стояло!" Господи! Этого типа небось на горшок ходить под дулом пистолета учили!
- Наверное, пора сказать, что это мой отец, - ответил я, не зная, обижаться на него или просто веселиться.
Он остановился и неуверенно посмотрел на меня:
- Ты ведь шутишь?
- К сожалению, нет.
- Какой же я козел, - с чувством произнес он.
Я решил веселиться:
- Да ладно, не бери в голову.
- Нет, правда, я придурок. Иногда мне так хочется произвести впечатление и завоевать друзей, что я веду себя как полный идиот.
- Говорю тебе, все в порядке. Тебе удалось произвести нужное впечатление.
- А теперь, чтобы закрепить впечатление, не скушать ли тебе, детка, собственный ботинок?
- Нет, правда, все нормально.
- А мне правда ужасно неудобно. Наверняка он отличный мужик.
Я пожал плечами:
- На самом деле нет.
Сэмми внимательно посмотрел на меня, а затем, просияв, сказал:
- Ну и ладно, пошел он куда подальше, если шуток не понимает.
Отец Сэмми был преподавателем музыки в Колумбийском университете. Мать развелась с ним из-за его неистребимой привычки спать со студентками - молодыми музыкантшами, особами крайне влюбчивыми, отчего представлявшими собой легкую добычу. Эти и другие подробности из жизни Сэмми стали известны мне в первые несколько дней его работы на прессе. Работая бок о бок по восемь часов в день, мы довольно хорошо узнали друг друга. Сэмми был большим фанатом Спрингстина и запросто мог, стоя у пресса и завидев проходящую эмигрантку, вдруг затянуть какую-нибудь песню, качая головой в такт мелодии и не обращая внимания на то, что женщина отводит взгляд. "Розалита, легче, моя крошка, - мог он завопить без предупреждения. - Кармен, подпевай! Сеньорита, погрей меня немножко". Спрингстин был настоящей страстью Сэмми, и он часто читал мне лекции о глубинном смысле той или иной его песни, с цитатами из оригинала и обширными литературными комментариями. Его чрезвычайно беспокоил недавний коммерческий успех "Рожденного в США".
- Я не говорю, что это плохой альбом, но он ни в какое сравнение не идет с "Приветом из Осбэри-парка" или "Рожденным бежать". А все эти болваны, пляшущие под него на MTV, они же ничего не смыслят. Он поет о судьбе наших воинов-афганцев, а они задницами вертят, как будто это Wham! какой-нибудь или Culture Club.
Он энергично потрясал пальцем в воздухе, подчеркивая важность своих слов:
- Брюс Спрингстин - это вам не Wham!.
Лето 1986 года в Коннектикуте было официально признано худшим за девяносто лет - не лето, а горячая кровоточащая язва. Воздух набух от влаги и запаха плавящегося битума, солнце нещадно палило асфальт и крыши Буш-Фолс. Жилые районы вибрировали от гула сотен кондиционеров, установленных на задних дворах; они работали на полную катушку день и ночь, еще больше нагревая раскаленный воздух. Народ в основном сидел в помещениях, но если нужда заставляла человека выйти на улицу, то двигался он еле-еле, как будто на Земле вдруг во много раз выросла сила тяжести.
На фабрике мы с Сэмми обливались потом, нагреватели добавляли не меньше пяти градусов к невозможной и так духоте. В перерыв мы выходили на улицу, на бетонные ступеньки, ведущие вдоль здания к парковке, и лениво потягивали вишневую колу, пока пот испарялся с нашей кожи.
- А я говорил, что у нас есть бассейн? - спросил он в один из таких перерывов.
Я окинул его тяжелым взглядом:
- Нет, не говорил.
Он улыбнулся:
- Собирался сказать.
Может, лето и не уйдет псу под хвост, подумал я.
Хаберы купили старый белый дом в голландском колониальном стиле на Лестер-роуд, дальней ухабистой улочке, взбиравшейся на самую высокую точку города, но это было не важно. Единственное, что имело значение, - это огромный, отделанный под мрамор бассейн, который мерцал подобно драгоценному медальону посреди их обширной лужайки. Все восемь часов, пока я обрезал и прессовал раскаленный пластик в невыносимой жаре, у меня перед глазами стоял образ его прозрачных бирюзовых глубин. Но одним только избавлением от летнего зноя достоинства бассейна не исчерпывались. Были там и другие факторы. Помимо того, что в моем собственном доме, ко всему прочему, не было бассейна, меня и так в эти дни туда совсем не тянуло. За годы, прошедшие со смерти мамы, в нашей семье сгустилась тяжелая угрюмая тишина, и вместо того, чтобы как-то ее преодолевать, мы все деформировались под ее весом, словно здание, внутри которого пролегла скрытая трещина. Мы едва разговаривали друг с другом, а уж шуток слышно не было вовсе. Брэд с отцом, по крайней мере, могли обсудить баскетбол, иной раз даже покидать перед гаражом мячик, что создавало иллюзию семейного тепла, но в то лето брат уехал путешествовать по стране с приятелями из колледжа. Так что мне оставалось только наблюдать, как отец каждый день возвращается домой мрачный и подавленный: его массивные плечи так ссутулились, что было ясно - причины его изнеможения гораздо глубже, это не просто усталость в конце рабочего дня. Я подумывал о том, чтобы предложить покидать вместе мячик, но так ни разу и не решился - настолько я был уверен, что мое предложение неминуемо вызовет у него язвительно-снисходительную ухмылку, что домик его лохматых бровей насмешливо поползет вверх, когда отец глянет на меня сверху вниз: "С тобой?" Моя печальная участь заключалась в том, что я отлично знал: отец скорее предпочтет сидеть до полной отключки в своей полутемной кондиционированной комнате, заливая ужин виски "Бушмилс" в голубом отсвете телевизора, чем тащиться во двор со своим неудавшимся отпрыском.
На фабрике рабочий день длился с семи до трех, и поскольку Уэйн заканчивал в "Портерс" в шесть, с трех до шести мне было положительно нечем заняться. Не помешала бы, конечно, подружка, но за три года старшей школы я выказал свою полную неспособность в этой области, и, к сожалению, вовсе не потому, что недостаточно старался. Самое серьезное мое продвижение в направлении занятий сексом на тот момент произошло на выпускном в восьмом классе, когда Морган Хейс позволила поласкать ее под футболкой, но поверх лифчика, пока сама она скоблила мне губы своими брекетами.
Итак, перед нами одинокий, оставшийся без материнской заботы, скучающий и сексуально озабоченный подросток, принимающий предложение Сэмми ежедневно погружаться в прохладные воды бассейна Хаберов. И этот же самый подросток, к своему неописуемому гормональному восторгу, немедленно обнаруживает, что Люси Хабер, длинноногая и безумно сексуальная мать Сэмми, в то же время дня занимается тем, что плавает в бассейне или загорает возле него в разнообразных раздельных купальниках, с трудом удерживающих ее великолепные формы.