Я смотрю поверх трубок на его волосы, которые помнились мне черными как смоль, - теперь они цвета золы, с серебристым проблеском. На подбородке виднеются темные островки щетины, как маковые зернышки, складывающиеся в случайные узоры, и мне вспоминается Гомер Симпсон. Вот так: отец лежит при смерти, а сын себе о мультиках думает. Брови у него стали гуще, но я все равно нахожу шрам над левым глазом - знак почета, заработанный в столкновении с чьим-то локтем на чемпионате штата в пятьдесят восьмом году. Он любит рассказывать, был бы слушатель, как им удалось тогда в последней четверти отыграть отставание на шестнадцать очков. До конца игры оставалось меньше десяти секунд, и тут он совершил бросок из-под кольца, сравняв счет, причем по дороге получил локтем в лицо, однако сумел-таки забросить мяч. Его последующий штрафной принес команде победу, которую он обагрил своей кровью, хлынувшей изо лба и залившей левый глаз, отчего все вокруг виделось как в тумане. Эта история, проиллюстрированная зернистой фотографией его окровавленной физиономии, была напечатана в "Минитмене", и теперь пожелтевшая вырезка висела в отцовском кабинете в рамочке на видном месте.
В палате не слышно никаких звуков, кроме писка мониторов и непрерывного механического свиста респиратора. Я сажусь на стул у его кровати, не очень понимая, что мне делать. Светская беседа отпадает. Будь он в сознании, я непременно прибегнул бы к такой беседе в качестве защиты, но эта его кома ставит меня в невыгодное положение. Может, все равно заговорить с ним, как по телевизору показывают, тихим, дрожащим голосом, преисполненным чувства, убеждая больного не сдаваться? Потому что он ведь услышит. Где-то там, в коматозном тумане, мой голос будет звучать в его парализованном сознании, перед глазами замелькают изображения моего лица, как в видеоролике, и какое-то случайное сочетание вдруг включит его мозг, пальцы сожмут мою руку, глаза медленно раскроются, и первым словом, которое он произнесет хриплым сухим шепотом, будет мое имя. Но я знаю, что не способен на такое. Рука отца лежит на кровати вдоль тела, и я воровато хватаю его ладонь. Она гораздо больше моей, твердая и мозолистая по краям, но удивительно мягкая в середине, как ломтик хлеба, который вытащили из тостера, когда он только-только начал подрумяниваться. Не помню, чтобы я когда-то раньше трогал руку отца. Несильно сжимаю ее. Ответного рукопожатия нет. Услышав звук открывающейся двери, я, будто карманник, поспешно отдергиваю руку.
- Привет, - говорит Брэд, появившийся за моей спиной.
- Привет.
- Как жизнь?
- Ничего себе. А у тебя?
Он вздыхает:
- Бывало и получше.
- Понятное дело.
Мы оба поворачиваемся и смотрим на безжизненное тело отца. Брэд обходит меня и осторожно поправляет одеяло. Он делает это неспешно, с большой нежностью. Я смотрю на него и понимаю вдруг, что Брэд совершенно раздавлен. В попытках разобраться в собственных чувствах к отцу я совсем забыл, что он еще кому-то отец, кому-то - дед, что он любим. Я отворачиваюсь от Брэда, который продолжает поправлять одеяло, мне безумно стыдно, я чувствую себя абсолютно лишним.
Брэд отходит от кровати и с усилием улыбается мне.
- Вот так… - говорит он.
- Какие прогнозы? - спрашиваю.
- Паршивые. Врачи не знают, придет ли он в сознание, и даже если придет, невозможно предсказать, в каком состоянии будет его мозг.
- Что говорят, сколько он еще может пробыть в таком виде?
- Неизвестно.
- Похоже, не очень-то много они знают, - говорю я.
Я снова смотрю на отца. Он как будто съежился, тело стало меньше, а кожа выцвела по сравнению с тем, каким я его помню. Все эти годы мы виделись очень редко, и мне не пришло в голову состарить тот образ, что был в моей памяти. В его нынешнем состоянии невозможно определить, насколько природа состарила его за последние семнадцать лет, каким он был перед ударом. Я вдруг понимаю, что хотя и нахожусь наконец в одной комнате с отцом, скорее всего, по-настоящему мне с ним больше не увидеться.
Брэд садится на подоконник, а я опускаюсь на стул у кровати, и его виниловое сиденье издает свист под тяжестью моего тела.
"А теперь что?" - думаю я.
- Сколько ты собираешься пробыть? - спрашивает Брэд через некоторое время.
"Пробыть?"
- Не знаю.
Он кивает - будто именно такого ответа и ожидал, а затем, прокашлявшись, произносит:
- Хорошо, что ты тут. Я думал, вдруг не приедешь.
- Я должен был приехать, - бормочу я.
Он смотрит на меня:
- Не спорю.
Не знаю, куда обычно отправляются умирать разговоры, но пока мы сидим в тишине, наш разговор медленно, но верно движется как раз туда.
- А где Джаред?
Брэд отворачивается нахмурившись:
- Я велел ему зайти сюда по дороге из школы, но в последнее время на него не особенно можно положиться.
Джаред - это сын Брэда, мой племянник, по моим расчетам, ему должно быть лет шестнадцать - семнадцать. Потому что ему было четырнадцать, когда он сбежал из дома, сел на электричку, приехал на Манхэттен и объявился в дверях моей квартиры в пол-одиннадцатого вечера, голодный, без денег и клокочущий от обиды на некие неведомые оскорбления, приведшие к такому бунту. Мы заказали домой сэндвичей, и я заставил его позвонить отцу. Потом мы посмотрели "Шоу Леттермана", а наутро я посадил его на поезд обратно в Коннектикут, и на этом все и закончилось. На следующий вечер Брэд оставил мне сообщение на автоответчике, благодарил, но меня в тот момент дома не было, и хотя я точно помню, что хотел потом перезвонить, так и не собрался.
- Сколько ему, семнадцать?
- Восемнадцать, - отвечает мой брат. - Школу в этом году кончает.
Н-да, обсчитался.
- Он капитан "Кугуаров"?
Брэд отводит взгляд:
- Джаред не играет в баскетбол.
Эти четыре слова, пронизанные невысказанным надрывом и сожалением, показывают, что мои беспомощные попытки светской беседы угодили ровнехонько по больной мозоли, и я твердо решаю передать Брэду эстафету в нашей беседе. Брэд же, похоже, вполне готов просто сидеть, откинувшись назад, хрустеть пальцами и наблюдать за втеканием и вытеканием различных жидкостей из пищащей и свистящей груды, которая когда-то была нашим отцом.
- Я прочел твою книгу, - говорит он в конце концов, накаляя обстановку еще на пару градусов.
- Да? - говорю. - И что, понравилось?
Он хмурится, потом отвечает:
- Местами.
Я пожимаю плечами:
- Ну, хоть что-то.
Он задумчиво смотрит на меня, будто решая, говорить или нет. Наконец тяжело вздыхает и отводит взгляд:
- Твоя книга тут наделала шуму.
Я молчу, ожидая, что он продолжит, но, похоже, он все сказал. Вдруг лежащий между нами отец вздрагивает, по всему его телу проходит волна, от груди до ступней. Я испуганно вскакиваю, но Брэд делает успокаивающий жест рукой.
- Все в порядке, - говорит он, наклоняясь и поправляя одеяло. - С ним такое бывает.
Глава 7
1986
В полной пустоте захолустных буш-фолских вечеров буйным цветом цвели хулиганство и всевозможные сексуальные эксперименты. Нас распирало от дикого страха пополам со скукой, и эта смесь пульсировала по подростковым венам, поддерживая кровь в постоянном кипении. Ну сколько вечеров можно шататься по торговому центру, сколько новых фильмов можно посмотреть в "Мегаплексе", сколько чизбургеров и сэндвичей с тунцом проглотить в "Герцогине"? А кроме этого оставалось только пить, совокупляться да время от времени заниматься бессмысленным вандализмом.
У нас с Сэмми и Уэйном вошло в привычку время от времени пробираться за сетчатую ограду гигантской территории "Портерс" и угонять мини-электромобили, которые на ночь ставили заряжаться у ворот погрузочной площадки. На этих машинках руководство компании ездило по огромным аккуратным газонам от центрального офиса на расположенный в дальнем углу склад. Во время стажировки Уэйн узнал, что в отсутствие ключа нужно всего лишь поднять водительское сиденье, под которым находится батарея, и обычной скрепкой закоротить провод. Было что-то приятно сюрреалистическое в том, чтобы на бесшумных машинках бороздить в ночи зеленые просторы портеровских газонов. Мы гоняли друг за другом по всей территории, сначала передним ходом, потом задним, а то и пытались изображать киношные трюки вроде прыжков с одного автомобиля на другой. А после мы устраивались на газоне на берегу одного из искусственных прудов, поблескивавших между темными коробками офисных зданий, и, лениво швыряя камни в подсвеченный гейзер, бивший из центра пруда метров на пятнадцать вверх, накачивались дешевым пивом, закупленным в Нью-Хейвене по поддельным документам Уэйна.
Как-то жарким, душным вечером сидели мы на этом самом газоне на берегу такого пруда, захмелевшие от пива, глядели на калейдоскоп из фонтанных струй, и тут Уэйн нетвердо поднялся на ноги.
- Охренительно жарко, - сказал он. - Я прямо горю.
- Как у Босса, - сказал Сэмми и лениво запел своим высоким голосом:
Я вскочил среди ночи как на углях,
У меня в голове стучит по рельсам товарняк,
Только ты поможешь мне.
О-о-о, я в огне.
- Опять он Спрингстина поет, - возмутился Уэйн.
- Сэмми, ну мы же договаривались, - сказал я.
- Звучит так, как будто Bee Jees поют Спрингстина, - сказал Уэйн.
- Да ладно, народ, вам же нравится, - беззлобно ответил Сэмми.
- У тебя на каждый случай есть цитата из Спрингстина, - сказал я.
- Ничего не поделаешь - таков уж его талант!
- Ладно, народ, - сказал Уэйн и, пошатываясь, поднялся на ноги, - я совсем зажарился.