Гарп стоял на сизой от влаги траве под окном и пытался сообразить, где комната Куши. А поскольку вспомнить не мог, то решил разбудить Пушинку; она увидит его и обязательно позовет сестру. Но Пушинка приблизилась к окну, как сомнамбула, и не сразу узнала Гарпа, судорожно вцепившегося в побеги плюща. У Бейнбридж Перси были глаза лани, обреченно застывшей на дороге в свете несущихся на нее автомобильных фар.
- Пушинка, это я, Гарп, - прошептал он.
- Тебе нужна Куши, да? - тупо спросила она.
- Да! - рявкнул Гарп. Плющ оборвался, и он упал в кусты под окном. Появившаяся в купальнике - она в нем спала - Куши помогла ему выбраться на дорожку.
- Весь дом перебудишь, - шепнула она. - Ты что, выпил?
- Упал, - сердито буркнул Гарп. - Твоя сестра в самом деле чокнутая.
- Кругом вода, ни одного сухого местечка, - сказала Куши. - Куда пойдем-то?
Но Гарп все продумал. В изоляторе шестьдесят пустых коек.
Не успели они миновать крыльцо дома, как им преградил дорогу Балдеж. Черный пес только что спустился с лестницы и тяжело дышал; его седая морда была вся в пене, зловонное дыхание точно речным илом залепило Гарпу нос и рот. Балдеж зарычал, но тут же осекся.
- Прикажи ему, пусть замолчит, - шептал Гарп.
- Он глухой, - сказала Куши. - Он ведь очень, очень старый.
- Знаю, - отозвался Гарп.
Балдеж залаял хриплым прерывистым лаем - так скрипит старая проржавевшая дверь, когда ее пытаются открыть, прилагая невероятные усилия. Балдеж похудел, но все-таки весил не меньше шестидесяти килограммов. Не раз испытавший на своей шкуре укусы клещей, ушную чесотку, зубы старых собак и колючую проволоку, Балдеж сразу почуял врага и решил стоять насмерть.
- Пошел прочь, Балдеж, - зашипела Куши.
Гарп попробовал проскользнуть сбоку и поразился, до чего медлительный стал пес.
- Боже, он почти слепой, - прошептал Гарп.
- И нюха совсем нет, - добавила Куши.
- Ему пора умереть, - тихо сказал Гарп, стараясь обойти его. Подслеповатый Балдеж двинулся вслед за ним. Пасть его по-прежнему вызывала в воображении Гарпа ковш экскаватора, а мускулистая складка на загривке и черная лохматая грудь грозили мощным броском и железной хваткой. Но все это было в прошлом.
- Да не обращай на него внимания, иди себе и все, - посоветовала Куши, и в тот же миг Балдеж бросился на Гарпа. Но Гарп сумел скинуть с себя его передние лапы и, воспользовавшись дряхлостью пса, обогнул его и сзади навалился всем телом. Балдеж стал оседать на землю, носом вниз, но его задние лапы все не поддавались. Гарп как клещами схватил передние лапы, а голову громадной собаки придавил к земле. Когда Гарп, пригибая пса все ниже, уткнулся подбородком в толстую собачью шею, Балдеж захрипел. В рот Гарпа неожиданно попало собачье ухо, и он изо всех сил укусил пса. Укусил в отместку за свое искалеченное ухо, за четыре года, проведенные в школе им самим, и за восемнадцать лет, проведенных Дженни. Балдеж страшно взвыл. И только когда во всем доме вспыхнули огни, Гарп отпустил бедного пса.
- Беги! - крикнула Куши.
Гарп схватил ее за руку, и они побежали вместе. Во рту у него был неописуемо омерзительный вкус.
- Ты что, укусил его? - спросила Куши.
- Это он меня укусил.
- Помню, - сказала Куши и сжала его руку.
- Что здесь происходит? - услышали они крик Стюарта Перси.
- Это Балдежка! - визжала Пушинка.
- Балдеж! - позвал Толстый Персик. - Балдеж, ко мне, кому я сказал!
И тут все услышали горестный скулеж глухого пса.
Поднялся страшный переполох. Возгласы, ахи, визг долетели до изолятора и разбудили Дженни. Она выглянула из окна, но Гарп вовремя заметил свет, вспыхнувший в ее окне, и велел Куши спрятаться в одном из закоулков пустого изолятора. А сам поспешил к Дженни, чтобы мать оказала ему первую медицинскую помощь.
Гарп хотел знать: кровь на его подбородке принадлежит только Балдежке или, может, он и самому себе учинил кровопускание. Дженни усадила сына за стол и смыла с его шеи какой-то черный ошметок величиной с серебряный доллар. Он упал на стол, и они оба, мать и сын, уставились на него.
- Что это? - спросила Дженни.
- Ухо, - ответил Гарп, - вернее, маленький кусочек уха.
На белом, покрытом эмалью столе чернел кусочек кожи, потрескавшийся, как старая перчатка, с загнутыми краями.
- Результат схватки с Балдежкой, - сказал Гарп.
- Ухо за ухо, - проговорила Дженни Филдз.
На Гарпе не было ни царапины. Кровь принадлежала только псу.
Дженни вернулась к себе в спальню, а Гарп повел Куши через длинный коридор в подвале в главную часть больничного корпуса. За восемнадцать лет он хорошо изучил этот путь. Он увлекал Куши в дальний его конец, противоположный изолятору; наконец они достигли небольшой комнатки за главной приемной, примыкавшей к хирургическому блоку.
Секс для Гарпа отныне будет навсегда связан с определенными запахами и эмоциями. С ощущением тайны и заслуженного блаженства, увенчавшего мучительные испытания. В запах секса всегда будет вплетаться еле уловимый запах больницы, а место действия - вызывать в памяти пустующее жилье. И всегда секс будет проникнут для него величайшим оптимизмом.
Куши, конечно, вызвала в его воображении жерла тех исторических пушек. Когда пошел в дело третий презерватив, она забеспокоилась, есть ли еще. Неужели он купил только одну упаковку? Но настоящий борец больше всего на свете любит славно отдохнуть после трудной, результативной работы. И Гарп крепко заснул под стенания Куши.
- Ну вот, в первый раз у тебя их совсем не было, а теперь не хватило, - жаловалась она.
Было еще темно, даже не начало брезжить, когда их разбудил Стюарт Перси. Его голос ворвался в изолятор, как голос больного, страдающего никому не известной болезнью.
- Откройте! - вопил Толстый Персик.
Гарп с Куши, стараясь не шуметь, подкрались к окну.
На ярко-зеленом газоне в запахнутом купальном халате и шлепанцах, с Балдежкой на поводке стоял отец Куши и, глядя на окна изолятора, орал что есть мочи.
Из окна довольно скоро высунулась голова Дженни.
- Что такое? Вы больны? - спросила Дженни.
- Я немедленно требую сюда мою дочь! - рявкнул Стюарт Перси.
- Вы пьяны? - спросила Дженни.
- Впустите меня немедленно.
- Доктора нет, а я, боюсь, ничем не смогу вам помочь.
- У-у, сука! - прорычал Стюарт. - Твой ублюдок соблазнил мою дочь! Я же знаю, они в этом трахнутом изоляторе.
"А изолятор и в самом деле трахнутый", - подумал Гарп, наслаждаясь запахом и легкими прикосновениями дрожащей рядом Куши. Так они и стояли молча, дрожа от вливающейся в темные окна прохлады.
- Взгляните на моего пса! - надрывался старший Перси. - Весь в крови. Спрятался в ужасе под гамак. Гляди, что сделал твой ублюдок с моей собакой!
- Гарп укусил Балдежку, - сказала Дженни. И Гарп ощутил, как Куши поежилась, вспомнив свои собственные слова, сказанные тринадцать лет назад.
Затем Дженни погасила свет, и во тьме, окутывающей больничный корпус, слышалось только тяжелое дыхание Толстого Персика, вторившее звонкому бульканью бегущих ручьев, уносящих смытую дождем весеннюю грязь.
5. В городе, где умер Марк Аврелий
Когда Дженни привезла Гарпа в Европу, он был лучше подготовлен к уединенной писательской жизни, чем большинство его сверстников. Он прекрасно себя чувствовал в своем воображаемом мире; в конце концов, его воспитала женщина, для которой уединенный образ жизни был совершенно естественным. Прошли годы, прежде чем Гарп обнаружил, что у него совсем нет друзей, причем Дженни Филдз не видела в этом абсолютно ничего странного. Ведь и у нее был всего один друг, Эрни Холм, причем их отношения носили весьма сдержанный старомодный характер.
Дженни и Гарп перепробовали с дюжину пансионов во всех районах Вены, прежде чем нашли подходящую квартиру. Эта идея принадлежала мистеру Тинчу; он полагал, что надо по очереди пожить во всех частях города, а уж потом со знанием дела выбирать себе жилье. Однако краткие остановки в пансионах больше подходили самому Тинчу, который посетил Вену летом 1913 года; но Дженни с Гарпом прибыли в этот город летом шестьдесят первого, и им скоро надоело перетаскивать пишущие машинки из одного пансиона в другой. Но именно в это время Гарп набрался впечатлений, которые впоследствии легли в основу его первой получившей известность повести "Пансион Грильпарцер". До приезда в Вену Гарп понятия не имел, что такое пансион, однако быстро уяснил, что это явно хуже гостиницы: пансион всегда меньше и невзрачнее, да и завтраком там кормят далеко не всегда. Одним словом, от пансиона можно было ожидать чего угодно. Дженни и Гарпу попадались чистенькие, удобные и приветливые заведения, но сплошь и рядом они натыкались на откровенное убожество.
Им не потребовалось много времени, чтобы выбрать район, примыкающий к Рингштрассе, длинной улице, опоясывающей самый центр старого города. В этой части Вены было практически все необходимое, к тому же Дженни, не знавшей ни слова по-немецки, здесь было намного легче - это был самый космополитичный район города, если, разумеется, это определение вообще применимо к Вене.
Гарпу очень нравилось опекать свою мать; три года изучения немецкого в Стиринге давали ему явное преимущество, и он чувствовал себя главой семьи.
- Мам, попробуй этот шницель, - авторитетно советовал он.
- А может, заказать этот "кальбснирен"? Что бы это ни было, у него занятное название, - заметила Дженни.
- Это телячьи почки, - пояснял Гарп. - Ты любишь почки?
- Не знаю, - призналась Дженни. - Наверное, нет.